Чтение онлайн

– Нормально, - выдохнула Джейн. Ей хотелось привести в порядок прическу, но самолет снова круто пошел вверх, тяжело было поднять руки.

– Правда, я не знаю, зачем мне это нужно, - добавил Алексей некоторое время спустя, - я вожу пассажиров, которые все равно не переносят всяких фокусов. Да и начальство не позволит… так, на всякий случай сделал.

– И скороподъемность у вас… ничего себе!
– заметила Джейн, глядя на электронные табло.

– Мотор стоит хороший, - объяснил Алексей, - Я попросил… Меня теперь начальник использует, чтобы возить важных персон… несмотря на психическую

неустойчивость.

Самолет набрал высоту, Алексей выровнял нос. Джейн облегченно вздохнула и стала поправлять волосы.

– К сожалению, на "Чайке" ничего особенного и не изобразишь, - пожаловался пилот, - конструкция не рассчитана.

– Но есть же спортивные малые самолеты…

– Конечно, но "Чайка" - чисто пассажирская машина, абсолютно устойчивая, надежная, легкая в управлении, но для фокусов совершенно не годится … Мы немного ее переделали с ребятами, но фюзеляж же весь не поменяешь.

– Все равно, - сказала Джейн, - Вы молодец… форсаж, надо же. А на аэробусе интереснее? Там ведь тоже ничего не изобразишь…

– На аэробусе интереснее, там по-своему интересно, - Алексей задумался, - Понимаете, это такое огромное чудовище, которое ты усмиряешь, поднимаешь вверх… там свои правила, свои проблемы, вести его гораздо труднее, тут не поотвлекаешься, музыку не включишь… Аэробус с воздухом совсем по-другому взаймодействует. И ответственность чувствуешь за пассажиров. Я бы предпочел все-таки аэробус.

– Вам не разрешают?
– спросила Джейн. Алексей пожал плечами.

– Первый год - не разрешали. Хотя я прошел переквалификацию, достаточно успешно. Потом я пошел к начальнику и говорю: как-то глупо. Говорите, что я психически неустойчив, а доверяете мне возить всяких шишек… Тогда уж и на аэробус бы пустили… ну он и разрешил. А сейчас - как его левая нога захочет.

В основном разрешают, но когда особые задания, вот как с вами, тогда опять на малый приходится… ну и по результатам обследований, - лицо Алексея опять затвердело, - ему ведь все результаты передают.

Джейн почувствовала совершенно неуместную, глупую жалость.

– Алексей, - сказала она, - Вы, может быть, думаете, что я о вас все знаю… Честное слово, я не стала ничего читать. То, что там в компьютер о вас внесено. Там, конечно, очень много. Но я даже смотреть не стала, только увидела дату вашего рождения - и все. Это, мне кажется, даже непорядочно как-то…

– Спасибо, - коротко сказал пилот. Джейн сжала кулаки. За что это ему?

– Можно музыку включить?

– Да, конечно, - обрадовалась Джейн. На этот раз Алексей поставил совсем другой диск.

Незнакомая музыка, и незнакомый мужской голос… удивительное исполнение, подумала Джейн - голос эстрадный, не поставленный, но насколько же артистичный, глубокий, проникновенный. Песня шла по-русски:

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

Они из той поры, с времен тех дальних

Летят и подают нам голоса.

Не оттого ль так часто и печально

Мы замолкаем, глядя в небеса?

Какая-то старая песня, совсем старая, подумала Джейн.

– Какое это время?
– спросила она Алексея. Тот ответил глуховато:

– Середина двадцатого

века. Это Марк Бернес. Вам, наверное, ни о чем не говорит…

Летит, летит по небу клин усталый,

Летит в тумане на исходе дня.

И в том строю есть промежуток малый…

Быть может, это место для меня.

Настанет день, и с журавлиной стаей

Я поплыву в такой же сизой мгле,

Из-под небес по птичьи окликая

Всех вас, кого оставил на Земле.

– Это тоже о войне, - сказала Джейн. Алексей долго молчал, казалось, он не ответит ничего. Но потом он заговорил.

– Это было странное время… странное и толком не понятое, не осознанное.

Мы просто не успели его осознать - некому было. Когда исчезли последние остатки этого времени, мы уже перестали существовать как народ и превратились в население.

Джейн подавила в себе желание возмутиться последней фразой и тихо спросила.

– Какое время вы имеете в виду?

– Так называемый советский период. Он интересен, собственно, только тем, что это был последний период величия моего народа.

– Но Алексей… советский период - это же… как вы можете им восхищаться, вы, православный человек? Коммунисты же разрушали церкви…

– Видите ли, я ничего хорошего о коммунистах и не хочу сказать. Да и не восхищаюсь я этим периодом. Это тяжелое было время, страшное… Просто в свое время меня интересовал двадцатый век, я уже рассказывал вам на кладбище. Это нужно было как-то переосмыслить, понять… а мы не успели. Согласно распространенному в то время мифу, советское время было однозначно мрачным, безбожным, кошмаром, и так это и осталось в массовом сознании. Не было создано значительных произведений, объясняющих адекватно советское время. А если кто-то их создал - значит, они не дошли до людей. Это время для нас фактически - терра инкогнита. Когда я слушаю песни того времени… вы знаете, не поэзия - поэзия мало отражает это время… и проза тоже. А именно вот песни… я пытаюсь представить тот народ, ту обстановку, что их породила - и это такая прекрасная, светлая мечта… настолько прекрасная, что мне не верится, что она существовала в действительности. Конечно, я отдаю себе отчет, что жизнь была намного сложнее, чем песни… - Алексей умолк.

Тот же певец начал новую песню. Джейн прослушала ее целиком… текст, действительно, оказался таким, что мороз бежал по коже.

Враги сожгли родную хату,

Убили всю его семью.

Куда теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Пошел солдат в глубоком горе

На перекресток двух дорог,

Нашел солдат в широком поле

Травой заросший бугорок.

Стоит солдат, и словно комья

Застряли в горле у него.

Он говорит: "Встречай, Прасковья,

Героя-мужа своего!

Готовь для гостя угощенье,

Накрой в избе широкий стол!

Свой день, свой праздник возвращенья

К тебе я праздновать пришел".

Никто солдату не ответил,

Никто его не повстречал.

И только теплый летний ветер

Траву могильную качал.

Вздохнул солдат, ремень поправил,

Достал мешок походный свой,

Бутылку горькую поставил

На серый камень гробовой.

"Не осуждай меня, Прасковья,

Что я пришел к тебе такой…