Чтение онлайн

У нас не воспитывают эту обособленность специально, даже наоборот - всегда подчеркивают, что не-ликеиды - такие же люди, как и мы. Но ведь мы живем совсем иной жизнью, нас воспитывают, у нас очень много ограничений, мы очень много работаем, учимся, в то время, как обычные дети абсолютно свободны и не несут никакой ответственности ни за что. Конечно, в таких условиях обязательно возникает чувство касты, согласись, оно было и у тебя, и у всех ликеидов оно есть. С возрастом оно только усиливается, нам постоянно напоминают об ответственности перед человечеством, мы посвящаемся в храмах, мы даем, наконец, присягу. И мы уже воочию видим очень существенную разницу между нами и обычными людьми. Правда, воспитанная уже культура не позволяет нам

подчеркивать эту разницу… у подростков все это ярче, острее, четче. К двенадцати годам мне была хорошо знакома граница между ликеидами и их прекрасной, жертвенной, наполненной этикой и любовью жизнью - и обычными людьми. Жизнь ликеида - драма, жизнь простого человека - комедия.

Но после Пискаревского кладбища жизнь повернулась ко мне совсем другой стороной.

Это было как прозрение, как удар… мне вдруг открылись люди. Простые люди, совершенно не воспитанные, не героические, не культурные, самые обыкновенные.

Они все там умирали… и в смерти они становились точно такими же, как мы.

Некоторые из них были даже, возможно, подлыми, трусливыми, агрессивными, хлестали водку и били детей и жен - но и они умирали в том городе, и жены их умирали, и дети… Я вышел с отцом на улицу, и вдруг увидел простых людей, идущих навстречу, и тогда впервые в своем сердце я ощутил любовь к этим людям - к каждому в отдельности, каким бы он ни был… вовсе не потому, что они чем-то отличались - именно потому, что они были единым целым, каждого из них могла настигнуть смерть, и перед лицом смерти никакое воспитание, никакая красота, ни физическая, ни душевная, не имели значения.

Знаешь, однажды я видел, как женщина рожает… Я видел ее лицо. И с тех пор, когда я вижу любую женщину, я на мгновение представляю ее в родах - какой бы она выглядела там. С растрепанными, раскрученными волосами, с лицом, искаженным болью - и потом, когда все кончается, как молодеет лицо, как расправляются морщинки, сияют глаза… Это очень любопытно иногда представить, особенно с женщиной ухоженной, тщательно накрашенной, со сложной прической, с отрепетированным выражением лица… Сразу вдруг понимаешь, что и она - просто женщина, несмотря на свою защищенность и неприступность, что и она будет так же страдать от боли, может быть, даже сдержит крик, но на лице ее все отразится.

Вот так же и смерть. Смерть объединяет всех нас. Тогда всех объединила война. Между нами есть что-то общее, коренное, человеческое, и я почувствовал это в тот миг…

Но это был только миг. Мы сели с отцом в машину, захлопнули дверцы.

Отгородились от мира пешеходов, каждого из которых мне только что хотелось обнять - и я бы сделал это без малейшего колебания,без заносчивости перед ними, без малейшего страха, что меня не поймут - даже если меня не поймут, все равно я люблю этого человека, потому что мы братья, потому что я такой же человек, так же подвержен смерти и страданию. И уже очень скоро это состояние у меня прошло… А потом сменилось устойчивым представлением о собственном ликейском превосходстве.

Слишком уж велика пропасть… мы талантливы, красивы, даже внешне красивы, ловки, изящны, мы Воины света, вся наша жизнь исполнена смысла, мы служим человечеству. А они - ну кто они? Даже лучшие из них неизмеримо хуже любого ликеида, потому что не исполняют его функций. Они живут только для себя, они ничем не лучше животных… только ликеид заслуживает звания человека. И самое главное - ведь если бы они хотели, они могли бы добиться того же самого… в том-то и дело, что они не хотят, просто не хотят. Им нравится эта животная жизнь - ну что ж… каждый сам выбирает свой путь - это ведь один из девизов Ликея.

Нам никогда этого не говорят в школе, наоборот, подчеркивают, что если и есть у нас какое-то превосходство, мы должны направлять его только на помощь и службу всем людям. Подчеркивают наше равенство и единство со всем человечеством… это входит в ликейскую этику. Но эти положения на самом деле никак не обоснованы,

поэтому по-хорошему никто в них не верит. А верят все в противоположное, вот в то, что я сказал - ты согласна со мной?

Итак, я быстро и прочно забыл о кладбище… отец, собственно, тоже не имел в виду внушить мне идеи равенства всех людей - он только хотел продемонстрировать, что и в истории России были героические страницы.

В это время у меня уже сформировалось представление о будущей профессии. Я знал, что буду летчиком. Это у меня какое-то врожденное, всегда в небо тянуло.

И кроме того, мне очень хотелось попасть в Космос. Я себе уже лет в двенадцать сознательно поставил такую цель. Где-то в самой глубине моего существа жил страх перед этой черной бездной, ведь только тоненькая пленочка атмосферы - а дальше пустота, Великая Пустота, страх и благоговение, трепет, величайшая тайна, я понимал, что даже поднявшись над атмосферой, я не разгадаю тайны, но я просто буду стоять над этой бездной, я чуть-чуть загляну в нее… Одна эта мысль вызывала во мне священный трепет. Я не мог, никогда не мог рассказать об этом кому-то, передать эти чувства словами, и сейчас я передаю их вовсе не адекватно, и однако они играли очень большую роль в моей жизни.

Космос! Ведь это страшная дерзость - думать, что люди могут покорить Космос. Но даже сейчас я не думаю, что это богохульная дерзость, вроде Вавилонской башни. Человеку свойственно стремиться вперед и вверх, и если он прекращает это движение - он теряет свое звание человека. Мы должны идти дальше, должны исследовать, конечно, нам никогда не покорить мир, но он дан нам для познания… хотя бы постоять рядом с этой тайной, посмотреть. У меня вовсе не научный склад ума, в профессии мной движет элементарная радость мальчишки, который на своем велосипеде научился перелетать через кочки или ездить без рук - вот так же и мне доставляет неизъяснимую радость заставить машину сделать какой-нибудь трюк, выжать из нее все возможности, красиво зайти на посадку или заложить вираж. Но в то же время увидеть истинное, черное лицо Мироздания, чуть-чуть прикоснуться к нему… мне очень этого хотелось.

Я выбрал профессию военного летчика, так как это было наиболее вероятным путем к астронавтике. Военный, лучше всего истребитель, или же испытатель - но испытателей готовят уже после колледжа, из людей со стажем. В Москве нет военных специальностей, я отправился учиться в Маннхайм.

Да, чуть не забыл… перед этим я познакомился с Динкой.

Моя первая любовь. Она не была ликеидой, жила в одном со мной дворе в Петербурге. Я ее видел мельком и девчонкой, но когда она подросла, стала на удивление симпатичной. Черненькая - полутатарка, невысокая, вся какая-то компактная, легкая, блестящие, как угли, глаза, копна темных волос сзади, над тонкой стройной шейкой. Бедовая была девчонка… работала она на ипподроме, лошадей любила - страсть. Но конечно, не ликеида, самая обычная девочка, телевизор смотрела, слушала попсу, ходила на дискотеки, даже эйф пробовала, правда, к счастью, не слишком увлеклась. Курила. По-моему, ни одной книги за всю жизнь не прочитала, даже тех, что по программе в школе полагались. Скучно ей было…

Но однако, как-то же мы с ней говорили. Не все же время занимались сексом.

Нет, я хорошо помню, мне всегда было с ней интересно. Я ей рассказывал о книгах, которые читал - она сама не читала, но слушала меня с удовольствием. Мы бродили по городу, я брал ее в аэроклуб, катал в самолете. Да, о чем-то мы все время говорили, как-то общались и в общем, знаешь, это было совсем не плохо.

Потом я уехал, она очень плакала, когда мы расставались. Сильно влюбилась. Мне тоже было не по себе, в Маннхайме даже пришлось прибегнуть к помощи психолога, чтобы научиться как-то жить без Динки. Она мне не писала и не звонила. На звонки у нее не было денег, а письма писать она просто не умела, ей трудно было выразить мысль письменно. Я звонил несколько раз, но потом это как-то заглохло.