Лидер 'Ташкент'
Шрифт:
Внезапно обнаруживаю, что я ранен. Должно быть, это произошло еще несколько минут назад. Тогда меня словно хлестнуло чем-то по реглану, а боль появилась только теперь. Захотелось вынуть засунутую в карман правую руку, а с ней что-то неладно, плохо слушается. Глянул на рукав - у плеча реглан изорван в клочья, сквозь китель сочится кровь. Почувствовалась боль и в боку.
На мостик взбежал лекпом: наверно, заметил снизу, что я себя ощупываю. Хочет сделать перевязку, но для этого надо раздеваться. А тут опять заходят самолеты. Отмахнулся от фельдшера - потом!
Эсминец
С большим трудом, перехватывая левой рукой за остатки поручней, спускаюсь на палубу. Первое, что ощутил, - палуба под ногами дрожит от работы машин. Значит, корабль движется. Кто-то из краснофлотцев подхватил меня под руку и ведет в пост энергетики. "Адмирал там", - поясняет матрос.
В посту энергетики застаю Владимирского, старшего инженер-механика Зызака и еще нескольких командиров подразделений. Корабль управляется теперь отсюда.
Владимирский уже распорядился, чтобы из кубриков вынесли все койки, расшнуровали и разбросали на палубе пробковые матрацы.
Проходит две-три минуты, и крен резко увеличивается. Корабль начинает медленно валиться на борт. "Пора!" - говорит Л.А. Владимирский. Я понимаю его и согласен. Командую в переговорные трубы:
– Всем наверх! На палубе брать спасательные пояса и матрацы!...
Кажется, вот-вот эсминец перевернется. Но вместо этого почувствовался вдруг не очень сильный толчок всем корпусом и заскрежетало под килем - корабль коснулся песчаного грунта. До отмели мы его все-таки довели. Но как боевой корабль эсминец "Фрунзе" фактически уже не существовал.
Бомбардировщики, разрядившись наконец, скрылись, но вряд ли окончательно. К борту эсминца подходит буксир "ОП-8". Он невредим - все пикировщики атаковали эсминец. На буксир переносят раненых, затем перебирается остальная команда. Подплывают те, кто успел броситься в воду. Мы с командующим эскадрой оставляем эсминец последними.
Чтобы перейти на буксир, надо сделать большой шаг, вроде прыжка. На это у меня не хватило вдруг сил, и я очутился в воде. Меня вытаскивают, и буксир отваливает от борта эсминца. Лев Анатольевич уже распоряжается на мостике.
Хочу подняться на мостик и я, но, сделав несколько шагов по палубе, чувствую, что трапа не одолею. Рядом появилась девушка с санитарной сумкой. Должно быть, она плавала на буксире коком, потому что привела меня на уютный маленький камбуз, где совсем по-домашнему топилась плита. Тут, у пышущей жаром плиты, она и сделала мне первую перевязку.
– Осколки вытащат потом, это я не сумею, - сказала морячка.
– А теперь пойдем в кубрик. Там у меня уже лежат ваши. Уложу и тебя на койку.
Ее заботливость трогала. И было приятно, что она, не обращая внимания на ранги, так сердечно говорит раненому "ты". Но в кубрик я все же не пошел, остался на палубе.
О том, что произошло в этот злополучный день дальше, вряд ли стоит рассказывать так же подробно. Самолеты вернулись снова и атаковали
Я крикнул в люк кубрика: "Всем наверх!" Девушка-кок помогала раненым краснофлотцам выбираться на палубу. Буксир сильно кренился, чуть не опрокинулся, но капитан сумел прижать его к краю отмели. Словом, повторилось примерно то, что было уже пережито на "Фрунзе". И гражданская команда буксира вела себя так же мужественно, как экипаж эсминца. Моряки до последней минуты оставались на своих постах.
Когда буксир уже сидел на грунте, я снова оказался около люка кубрика, где раньше находились раненые. Глянул - а там барахтается, выбиваясь из сил (кубрик затопило через пробоины), и никак не может дотянуться до комингса все та же девушка. Я опустился на палубу, хотя это было очень трудно, и протянул ей здоровую руку. Ухватившись за нее, девушка выбралась наверх.
Потом я не раз ругал себя за то, что не узнал даже имени отважной морячки, которая прямо геройски держалась под огнем врага. Очень бы хотелось услышать, что она пережила войну, здорова и счастлива!
"Юнкерсы" еще несколько раз пронеслись над сидящим на мели буксиром, обстреливая его из пушек и пулеметов. На "ОП-8" появились убитые и раненые. Уже тут, на борту буксира, пуля фашистского стервятника оборвала жизнь инженер-механика "Фрунзе" Зызака. В числе легко раненных был и Л.А. Владимирский. Вскоре примчался торпедный катер, на котором все раненые были доставлены на Тендру. Там, оказывается, действовал небольшой госпиталь Дунайской военной флотилии, ушедшей уже с Дуная. Здоровые моряки, не дожидаясь оказии, добирались до косы вплавь.
В этот госпиталь попал и я. Контр-адмирал Владимирский после перевязки отправился на том же катере в Одессу. Он зашел попрощаться, когда меня начали готовить к операции. Мои дела оказались хуже, чем я думал.
– Прежде всего будем зашивать желудок, задело и его, - объявил мне главный хирург госпиталя дунайцев Н. Загуменный.
– Благодарите судьбу, что вовремя к нам попали. Часа через два было бы поздно...
Очнулся я только на следующий день. Доктор Загуменный сидел у моей койки.
– Ну, теперь все должно быть в порядке, - сказал он.
– Залатал вас как будто надежно.
И тут же сообщил, что, по поступившим на Тендру сведениям, десант в Григорьевке высажен успешно, наши войска под Одессой атакуют противника.
Что могло быть радостнее этого известия! Ведь после того как пикировщики за какой-нибудь час разделались с канлодкой, эсминцем и буксиром, не выходила из ума судьба основного отряда - дошли ли корабли с десантом до места.
Меня перенесли в санитарный У-2, замаскированный в кустарнике около госпиталя. Попутчиком оказался раненый командир дивизиона дунайских мониторов капитан 2 ранга Н. Кринов. Самолетик разбежался и пошел на бреющем к Севастополю. Уже когда благополучно сели на Куликовом поле и нас стали выгружать, летчик поделился оставшимися позади тревогами: привязался было "мессершмитт", но счастливо удалось уйти, прячась в складках крымских долин...