Лицо в темноте
Шрифт:
Изучив свое отражение в зеркале, она пришла к выводу, что выглядит как настоящая невеста, а закрыв глаза, она и почувствовала себя такой. Брачная ночь. Самая прекрасная ночь в ее жизни. Теперь она узнает, что это такое. Придет Дрю, посмотрит на нее, и его глаза потемнеют. Он будет нежным, ласковым, терпеливым. Эмма почти ощутила, как его длинные умелые пальцы скользят по ее коже. Дрю скажет, как сильно любит ее, как сильно хочет, потом отнесет ее в спальню и все ей покажет.
Терпеливо. Нежно. Страстно.
К десяти часам Эмма начала волноваться. К одиннадцати
Эмма подумала о катастрофе. Дрю очень спешил к ней, тоже мечтая о начале совместной жизни в большой мягкой кровати, был неосторожен, и его автомобиль… Ни врачи, ни полиция не знают, как с ней связаться. Возможно, сейчас он лежит на больничной койке, истекает кровью, зовет ее.
Эмма уже принялась за список больниц, когда щелкнул замок. Не успел Дрю отпереть дверь, а она уже бросилась ему на шею.
— О, Дрю, я так переживала!
— Спокойно, спокойно. — Он схватил ее за ягодицы. — Мы волнуемся, да?
Пьян. Часть ее сознания пыталась отрицать это, но его заплетающийся язык, покачивание, запах…
— Ты выпил. — Эмма отступила назад.
— Немного отметили с ребятами. Ведь человек женится не каждый день, правда?
— Но ты… Ты обещал вернуться к десяти.
— Господи, Эмма, ты уже с первого дня хочешь меня отчитывать?
— Нет… я беспокоилась, Дрю.
— Я ведь уже здесь, да?
Выбравшись из куртки, он уронил ее на пол. Дрю часто напивался, но сегодня одна рюмка так легко следовала за другой. Сегодня он сделал еще один шаг наверх.
— Гляди-ка, ты вылитая невеста. Раскраснелась. Красивая-прекрасивая Эмма, вся в белом.
Она действительно покраснела. В глазах Дрю появилось вожделение. Такое она уже видела прежде и ожидала увидеть сегодня.
— Я хотела выглядеть красивой сегодня ночью… для тебя. Эмма покорно отдалась его объятиям, с невинной доверчивостью подняв к нему лицо.
Но он, больно укусив ее за нижнюю губу, уже давил на нее всем телом.
— Дрю. — Эмма попыталась освободиться, испуганная воспоминанием о Блэкпуле. — Дрю, пожалуйста…
— Не играй со мной в эти игры. — Схватив ее за волосы, он откинул ей голову. — Ты заставила меня долго ждать, Эмма. Сегодня никаких отговорок.
— Я не отказываюсь. Просто… Дрю, не можем ли мы…
— Ты моя жена. Мы сделаем все по-моему.
Он швырнул ее на пол, не обращая внимания на мольбы и сопротивление. Грубые руки, разорвав прозрачные кружева, стиснули ее грудь. Быстрота и настойчивость происходящего ужаснули Эмму. «Как это ужасно — лежать на полу в разодранном пеньюаре при горящем свете», — с отчаянием думала она.
Пальцы Дрю вонзились ей в бедра, а рот впился в губы, обдав запахом виски. Когда Эмма начала отбиваться в полную силу, он прижал ее руки и одним грубым движением лишил невинности.
Она закричала от страха и боли, а Дрю лишь стонал и тяжело дышал, потом рухнул на нее, скатился на бок и тут же заснул. Эмма заплакала.
Утром Дрю был полон раскаяния, стыда и нежности, проклинал себя и просил у Эммы прощения. Он был пьян. Это никудышное, но
Майкл наконец добрался до кухни с твердым намерением вымыть посуду и, с удивлением обнаружив переполненную раковину, бросил на нее обвиняющий взгляд. Всю неделю он работал по две смены, так почему столь простые проблемы, как грязная посуда, не могли бы решиться сами собой?
Исполненный чувства самопожертвования, Майкл решил покончить с этим до завтрака и утренней газеты. Собрав одноразовые тарелки, миски, чашки, вилки, он свалил их в пятигаллоновый мусорный бак. Хотя скромная кухня могла похвастаться современной посудомоечной машиной, у Майкла, к ужасу его матери, никогда не было ни одной тарелки, которой требовались бы подобные услуги.
Затем он пошарил по шкафам, отодвинул в сторону бутылку соуса «Эль-Пасо» и банку орехового масла «Скиппи». Обнаружив коробку пшеничных хлопьев, Майкл высыпал их в чашку и залил горячим кофе.
В первый раз он приготовил этот деликатес по чистой случайности. Как-то, устав после дежурства, Майкл почти расправился с завтраком, когда вдруг понял, что вылил в хлопья кофе, перепутав с молоком в чашке. С тех пор он вообще отказался от молока. Не успел Майкл сесть, как ему снова пришлось встать и пойти открывать дверь.
Сначала могло показаться, что ему навстречу радостно бросился пятифутовый серый матрас с виляющим хвостом и розовым языком.
— И не пытайся меня вымазать, — предостерег Майкл, сбрасывая с обнаженной груди лапы здоровенного пса, но было уже поздно.
Конрой, родословная которого представляла собой большую загадку, сел и оскалился. От его спутанной, усеянной колючками шерсти несло какой-то мерзостью, хотя самого пса это, видимо, нисколько не смущало. Майкл с трудом верил, что выбрал Конроя из помета резвых смышленых щенков меньше двух лет назад. Повзрослев, он стал отвратительным на вид — не просто некрасивым, а самым что ни на есть отвратительным. Но и эта маленькая шутка природы не беспокоила собаку.
Продолжая добродушно скалиться, Конрой поднял лапу, и его жест не имел никакого отношения к раболепству.
— У меня нет желания пожимать эту лапу. Я не знаю, где она ступала. Ты опять ходил к сучке, да?
Конрой отвел взгляд. Если бы он умел небрежно посвистывать сквозь зубы, то сделал бы именно это.
— Не пытайся отрицать. Ты провел выходные, катаясь в грязи, волочась за этой полукровкой-гончей и не заботясь о возможных последствиях и моих чувствах. — Отвернувшись от него, Майкл заглянул в холодильник. — Если ты опять ее обрюхатил, разбирайся сам. Я тебе уже тысячу раз говорил: безопасный секс. На дворе восьмидесятые, парень.