Лев
Шрифт:
Впереди нас на довольно близком расстоянии клубы пыли скрывали стадо, которые масаи перегоняли на пастбища. Бого обогнул его, стараясь держаться подальше. По обеим сторонам стада над клубами пыли возвышались пылающие шевелюры моранов. А во главе стада, словно в красном ореоле, плыл плетеный из медных кос шлем Ориунги.
Патриция приоткрыла глаза. Я решил, что она думала о самом прекрасном и самом дерзком из трех юных воинов. Я ошибся. Она думала о крови.
— Когда я начала давать Кингу сырое мясо, — заговорила Патриция, — он разрывал его с таким удовольствием, что мне
При этом воспоминании Патриция легко рассмеялась. Но тотчас на лицо ее вернулось серьезное и даже суровое выражение, которое делало ее совершенно взрослой.
— Когда Кинг облизывал кровь со своих клыков, он казался ужасно счастливым, — продолжала Патриция. — И я пробовала еще несколько раз. Макала палец и облизывала. И все равно было невкусно.
Патриция обернулась, посмотрела сквозь заднее стекло машины. Но там уже не было видно ни стада, ни его свирепого пастуха. Даже пыль казалась маленьким рыжим облачком, едва различимым вдали.
— С тех пор я уже давно не пробовала, — вновь заговорила Патриция. — Но когда сейчас моран слизнул кровь со своей губы — вы видели?.. Он мне напомнил Кинга, мне опять захотелось. Как глупо!
Патриция тряхнула головой так, что волосы ее растрепались.
— А масаи пьют кровь коров с самого детства, — сказала она. — Они к ней привыкли, как хищники, которые убивают, чтобы жить.
Мы оставили позади масаев с их манийяттой и пастбищами и теперь катились наугад, как позволяла местность: то мимо лесистых холмов, то через поляны, то между зарослями. Положив подбородок на край открытого оконца, Патриция наблюдала за животными, — их становилось вокруг нас все больше и больше. Даже в этих заповедных местах количество их изумляло.
— Это час, когда животные возвращаются к водопоям, — сказала Патриция. — Одни пасутся, гуляют…
Нежные губы и тонкие крылья ее носа вздрогнули.
— А другие — охотятся, — добавила она.
Потом схватила Бого за плечо и приказала:
— Езжайте как можно медленнее!
Мне она объяснила:
— Если машина не очень шумит и идет медленно, животные не обращают на нее внимания. Они думают, что это другое животное. Спросите у моего отца. Он не помнит случая, чтобы лев, слон, носорог или буйвол бросились на машину, даже когда в ней люди.
— Слышишь, Бого? — спросил я.
— Слышу, месье, — ответил шофер.
Морщины на его лице, которые я видел в профиль, разгладились. Он улыбался.
— Не разговаривайте! — вполголоса приказала Патриция.
Высунувшись из окна, она вглядывалась в заросли.
После длинного отрезка по ровной, голой саванне, где целыми табунами резвились и носились зебры, машина пошла по проселку вдоль невысоких, поросших кустарником холмов.
— Стоп! — шепнула Патриция.
Она
Затем она сделала нам знак не шевелиться и соскользнула на землю. Тело Кихоро едва заметно переместилось, стволы его ружья повернулись туда, куда двинулась девочка.
Она подкрадывалась неслышным шагом к двум колючим кустам с узким проходом между ними. И вдруг Патриция замерла. Ружье Кихоро чуть шевельнулось на его коленях.
Между двумя кустами появилась голова хищника. Изящная вытянутая голова со светлым мехом и веселыми рыжими пятнами, но губы морщились над страшными клыками, а из трепещущего горла рвалось смертоносное рычание.
Зверь выдвинулся немного вперед. У него были узкие морда и грудь, длинные лапы, круглая шея; пятна на его шкуре были меньше и темнее, чем у пантеры или леопарда. Это был очень крупный гепард. Патриция смотрела ему прямо в глаза, неподвижная, как маленькая статуэтка из дерева, забытая здесь в зарослях. Через какое-то время, которое мне показалось бесконечным, хищник сделал шаг назад, а Патриция — шаг вперед. И они снова замерли. Гепард отступал, и Патриция следовала за ним на том же расстоянии. И так они скрылись в кустах.
Неужели Кихоро не пойдет за ребенком, которого ему поручили? Он опустил ружье на колени, закрыл свой единственный глаз. Он-то знал точно, что власть Патриции оберегала ее надежнее, чем его пуля.
Толкнув дверцу, которую Патриция оставила открытой, я вышел из машины и, приподнявшись на цыпочках, заглянул поверх кустов. За ними лежало тело животного, похожего по размерам и форме на маленького жеребенка, но с черными полосами на белой шкуре. Рядом играли две кошки кремового цвета, словно обсыпанные коричневым конфетти, — самые живые, грациозные и благородные, каких только можно представить. Оки шлепали друг друга лапами, сталкивались головами, кувыркались, гонялись друг за другом. И, не прерывая игры, молодые гепарды отрывали куски мяса от трупа маленькой зебры.
Кусты скрывали от меня Патрицию и взрослого хищника. О чем они говорили? Чем могли обмениваться?
Когда Патриция наконец присоединилась ко мне, я спросил у нее:
— Почему ты не держишь у себя одного или двух таких зверей? Говорят, они прекрасно приручаются…
Девочка посмотрела на меня изумленно и презрительно.
— Гепарды? Когда у меня есть Кинг?
Она тихонько повторила:
— Кинг…
Внезапно дикая, почти свирепая решимость исказила, напрягла черты ее лица. Я не знал, на что она решилась, но я испугался.
— Давай вернемся, — сказал я. — Ты заставила меня подняться еще до света. А потом этот навоз, манийятта, мухи. Я должен принять ванну.
— Возвращайтесь, если хотите, — отрезала Патриция. — Но только без меня.
Ну что мне делать, кроме как остаться?
Девочка склонилась к Кихоро и что-то шепнула ему на ухо. И впервые я увидел, как старый кривой следопыт покачал изуродованной шрамами головой в знак отказа. Патриция заговорила быстро и громко. Он склонил голову. Если она ему сказала то же самое, что и мне, Кихоро вынужден был отступить.