Лёшка
Шрифт:
Вопросы были. У Божка. Что взять с собою, ППШ или снайперскую винтовку?
— Снайперскую, — сказал Дед и покосился на ППШ, который успел вернуть себе на шею. — Этот больше шумом бьет, чем пулей. А нам пока шуметь ни к чему…
И они ушли, как в воду нырнув, в зеленое море хвои, подступавшей к самой горе-стоянке партизанского отряда из соединения Александра Невского. Оглянувшись, Камилия удивилась: ну и гора! Не гора, а развал каменных книг, брошенных как попало и лежащих друг на друге то плашмя, то торчком. И деревья — сосна, ель, бук, — чудом проросшие
К опасности привыкаешь, как ко всему на свете. И, привыкнув, перестаешь бояться ее. А это плохо. Это притупляет бдительность и грозит бедой. Забывший об опасности лезет на рожон — мол, смелый и ничего не боюсь — и чаще других попадает в беду. Нет, смелым быть мало. Надо еще быть опасливым. Не сразу дался Камилии этот навык. Стыдно вспомнить как, но дался.
Однажды — еще там, на родине, близ родной Ситовки, — ее послали в разведку. Не одну, а с «мамой» Таней. С «мамой» в кавычках, потому что это была не родная ее мама, а названная. Всех партизанок, кто был старше ее, она называла мамами: мама Женя, мама Вера, мама Таня…
Где-то на дороге им повстречался старик-побирушка. Оглянулся и из рук в руки передал «маме» Тане пачку каких-то бумажек. Погрозил пальцем — молчок, мол! — и скрылся в кустарнике, подступавшем к дороге.
Камилия потянулась к «маме»: покажи! «Мама» показала, и Камилия обрадованно ахнула. В руках у «мамы» была пачка листовок.
«От Советского информбюро. Утреннее сообщение от 22 мая 1942 года…»
— Десять штук, — сказала, пересчитав, «мама».
— Пять мне, пять тебе, — разделила Камилия. — Будем ходить и раздавать.
Но «мама» не приняла ни того, ни другого: ни «дочкиного» деления, ни «дочкиного» образа действия. Чиркнула спичкой и… сожгла бумажки.
Камилия чуть с ума не сошла, увидев, как они горят. Хотела выхватить и погасить, но «мама» Таня зло крикнула: «Не сметь!» — и Камилия нехотя подчинилась. Но в душе поклялась, что с такой трусихой, как «мама» Таня, ни за что не пойдет больше в разведку. Гнать будут, а не пойдет!
Увы, и часа не прошло, как она изменила свое мнение. Их задержали, едва они вошли в село. Два зеленошкурых гитлеровца и вислоусый украинец-староста. Обыскали с ног до головы и, ничего не найдя, с гневом обрушились на старика-побирушку, которого выволокли откуда-то из-за плетня.
— То не те, свят бог! — крестился провокатор-побирушка. — Те следом грядут!..
Но его не слушали и пинали, приговаривая что-то по-немецки.
Они вышли из села, и Камилия, смущаясь с непривычки, попросила у «мамы» Тани прощения.
— За что же? — удивилась «мама» Таня.
— Что я такая плохая, — мужественно призналась Камилия.
—
— Вы бы не подумали, а я о вас… а я о вас подумала!
— Что же? — смеясь, спросила «мама» Таня.
— Что вы трусиха! — всхлипнула Камилия и, пряча лицо, рассказала, как это случилось.
А «мама» Таня, выслушав, вдруг сама попросила у нее прощения. На этот раз удивилась Камилия:
— За что же?
— За то, что я дала тебе повод так о себе подумать, — сказала «мама» Таня. — Не поделилась сразу подозрением, а, как все мы, старшие, подумала, придет время, сама поймет, что хорошо, что плохо. А это только звери своих детенышей одним личным примером учат. У людей кроме примера еще слово есть. Слово поучения. О нем-то я и забыла…
Но как ни раскаивалась «мама» Таня, Камилии все равно было стыднее, чем ей. Стыднее и страшнее. При мысли о том, что могло случиться, если бы они не сожгли листовки, а принесли их в село.
Сколько лет прошло, а урок не забывается.
Собака не волк, но не всякую собаку, да еще в лесу, сразу отличишь от волка. У Камилии на пояске нож в чехольчике — трофейный стилет, снятый с убитого фашиста. Служб у стилета не счесть сколько: растопки для костра настругать, консервы вскрыть, хлеба нарезать, штанину у раненого вспороть для перевязки, от врага при случае отбиться… Вот он враг — волк! Лезет прямо на нее. А может, не волк, собака, друг человека? Хорош друг! Пасть оскалил, уши насторожил, глаза кровью налил: вот-вот кинется! Мелькнуло где-то читанное: нормальный волк ни с того ни с сего на людей не нападет. Слабое утешение. А если волк ненормальный? Лучше не гадать, а самой изготовиться к бою!
Камилия выхватила стилет и, наставив лезвие на волка, стала ждать нападения.
Но волк не нападал. Обошел девочку и потрусил дальше, обнюхивая желтые ворсинки хвойного лесного ковра.
У Камилии отлегло от сердца. Пусть трусит! У него своя дорога, у нее своя, и очень хорошо, что они не пересеклись.
И вдруг, глянув на волка в профиль, Камилия узнала в нем… немецкую овчарку. По ногам узнала — сильным передним и поджарым задним, по бойцовской груди и острорылой морде. Да и как было не узнать! С такими на них не раз ходили каратели. Каратели! Не идут ли они следом?
Камилия постояла, прислушиваясь. Нет, все тихо. Да и лес какой-то напуганный. Стоит, затаясь, и шороха не проронит. От войны, что ли? А собака, откуда она взялась? Ей какое дело! Так-то оно так, но сколько она знает, фашисты овчарок на беглых пленных и на партизан натаскивали. Сунут головешку под нос — ищи! В лесу у партизан и беглых один очаг — костер. А он не только теплом делится, еще и дымом. Партизаны и беглые от костров, как головешки, пахнут. Она, если принюхаться, тоже лесным очагом пахнет. Но ее овчарка почему-то не тронула. А потому не тронула, что по следу шла. Да не за тем ли, кого она сама ищет? Тогда скорее за ней, за овчаркой! Она за овчаркой, Божок за ней. Вперед, разведка!