Лэшер
Шрифт:
«А Лорен? В каком она состоянии?»
Мона прошлась вдоль коридора. Вскоре открылись двери лифта, и из него вышел молодой интерн. Этот парень был так юн, что, казалось, вряд ли вообще мог с уверенностью определить, умер человек или нет. Он прошествовал мимо Моны, даже не удостоив ее взглядом.
Словно сомнамбула, Мона миновала вестибюль и вышла на улицу. Больница располагалась на Притания-стрит, всего в одном квартале от Амелия-стрит и Сент-Чарльз-авеню, на пересечении которых жила Мона. Медленно двигаясь по тротуару, освещенному луноподобным светом уличных фонарей, Мона
– Никогда больше не буду носить такие платья, – произнесла она вслух, остановившись на углу. – Все, хватит! Пора расстаться и с этим платьем, и с этой лентой.
Как никогда ярко освещенный дом Моны находился на другой стороне дороги. К нему один за другим подъезжали автомобили, и из них выходили люди. Приличествующая случаю суета уже началась.
Кое-кто из Мэйфейров заметил Мону, кто-то уже показывал на нее пальцем, еще кто-то бросился навстречу, словно затем, чтобы не позволить ей попасть под машину при переходе улицы.
– Нет уж, в таком наряде я больше не появлюсь, – шептала она, быстро пересекая проезжую часть перед приближающимся транспортным потоком. – Надоело! Ни за что и никогда!
– Мона, дорогая!.. – Это был голос Джеральда.
– Что ж… Рано или поздно это должно было случиться… – откликнулась Мона. – Но я никак не думала, что смерть постигнет их обеих. Нет, такого поворота событий я не ожидала.
Она прошла мимо Джеральда и других Мэйфейров, столпившихся возле ворот по обе стороны от ограды и выстроившихся вдоль дорожки, которая вела к входу в дом, и в ответ на все попытки родственников с ней заговорить лишь тихо бормотала:
– Да-да… Хорошо… Извините, мне нужно переодеться. Я должна избавиться от этих нелепых тряпок.
Глава 2
Рассказ Джулиена
История, предлагаемая вашему вниманию, отнюдь не является историей моей собственной жизни, которую вы просили меня поведать. Однако позвольте рассказать о нескольких тайнах, с коими мне пришлось столкнуться. Полагаю, Майкл, вам известно, что я родился в 1828 году, однако вряд ли вы представляете себе, сколь разительно те времена отличались от нынешних. То была эпоха, когда доживало последние годы старинное жизнеустройство, на протяжении веков обеспечивавшее богатым землевладельцам во всем мире спокойное и безбедное существование.
О таких вещах, как железные дороги, телефоны, виктролы и экипажи, которые движутся без помощи лошадей, мы не имели даже самого отдаленного представления. Более того, ни о чем подобном мы и не мечтали.
Что до Ривербенда, с его огромным хозяйским особняком, набитым изящной мебелью и книгами, с его многочисленными пристройками, где нашли пристанище многочисленные родственники владельцев плантации, с его бескрайними полями, простирающимися на север, юг и восток так далеко, что невозможно было охватить их взглядом, то эта усадьба являла собой подлинный земной рай.
Мое появление на свет отнюдь не было воспринято в семейном кругу как событие значительное. И причина такого отношения состояла в том, что я родился мальчиком, а семья испытывала необходимость прежде всего в особах женского пола, которым впоследствии
Говоря откровенно, моя бабушка, Мари-Клодетт, была столь глубоко разочарована, что я родился не девочкой, что даже прекратила разговаривать со своей дочерью, а моей матерью Маргаритой. К тому времени злосчастная Маргарита уже произвела на свет одного ребенка мужского пола – моего старшего брата Реми, – а когда она дала жизнь еще одному мальчику, это было воспринято как: достойный самого сурового осуждения проступок и окончательно лишило мою мать расположения семьи.
Разумеется, Маргарита приложила все усилия, чтобы как можно скорее загладить свою провинность, и в 1830 году родила наконец долгожданную девочку – мою обожаемую сестрицу Кэтрин, ставшую ее преемницей и наследницей семейного достояния. Однако тень, омрачившая отношения между моей бабушкой и матерью, не развеялась до самой смерти Мари-Клодетт.
Я подозреваю, что Мари-Клодетт достаточно было бросить взгляд на новорожденную Кэтрин, чтобы понять, что от девочки не будет большого проку. Время лишь подтвердило правоту такого мнения. Но именно этому крошечному созданию предстояло стать ведьмой, столь необходимой семье. Если бы не это обстоятельство, Мари-Клодетт и глядеть бы не захотела на внучку и уж тем более не стала бы передавать этому неразумному младенцу, пищавшему в колыбели, свой великолепный изумруд.
Да будет вам известно, что к тому времени, как Кэтрин превратилась в молодую женщину, я уже обладал в семье немалым влиянием, ибо присущие мне сверхъестественные способности сделались очевидными для всех. Посему именно от меня Кэтрин родила дочь, Мэри-Бет, – последнюю поистине выдающуюся ведьму в роду Мэйфейр.
Полагаю, известно вам и то, что по прошествии времени я стал отцом дочери Мэри-Бет, Стеллы, а та в свою очередь родила от меня дочь Анту.
Однако позвольте мне вернуться к тревожной поре моего раннего детства, когда все домочадцы только и делали, что строгим шепотом приказывали мне вести себя хорошо, не задавать лишних вопросов, почитать все без исключения семейные традиции и обычаи и не обращать внимания нате странные события и обстоятельства, что имели непосредственное отношение к миру духов и привидений.
В весьма недвусмысленных выражениях мне дали понять, что представителей мужской линии семейства Мэйфейр, наделенных неординарными способностями и обладающих особой силой, как правило, ожидает печальный конец. Безвременная смерть, безумие, изгнание – таков удел возмутителей спокойствия.
Оглядываясь назад, я понимаю, что при всем желании не смог бы стать одним из тишайших и послушнейших членов семейства, подобных дяде Морису, Лестану и прочим родственникам, которые из кожи вон лезли, лишь бы заслужить всеобщее одобрение.