Легко
Шрифт:
— Мы сейчас просто повторяем. У меня и так пятерка. Мне не нужно повторение.
Мы уставились друг на друга. Я наклонила голову и посмотрела прямо в его светлые глаза.
— У тебя нет класса?
— До одиннадцати я свободен. — Уже не в первый раз, ощущение его взгляда на моем лице было как теплый ветерок, или очень нежное прикосновение. Он остановился у меня на губах.
Мое дыхание сбилось, и сердце затрепетало в груди.
— Ты так больше меня и не нарисовал. — Его глаза вернулись к моим, но он не ответил, поэтому я подумала, может он не помнил его сообщение. —
Он кивнул.
— И твои губы. Я сказал, что мне нужно побольше смотреть на них и меньше пробовать на вкус.
Я кивнула. О, Боже, что онне помнил?
— Очень глупо с моей стороны, я думаю. — Он снова смотрел на мой рот.
Мои губы защипало от его пристального взгляда. И мне захотелось провести по ним пальцем. Или прикусить, чтобы остановить это ощущение. Когда я их облизала, он втянул носом воздух.
— Кофе. Пойдем, выпьем кофе.
Я кивнула, и не говоря больше ни слова, мы зашагали в сторону студенческого центра, самого оживленного места в кампусе в данное время время суток.
— Значит, ты носишь очки? — Мы сидели за крошечным столом, попивая наше кофе и я, пытаясь заполнить неловкую паузу, я выдала первое, что пришло мне на ум.
— Эм, ага.
Замечательно. Я только что подняла тему той ночи. Но почему бы мне не поднять эту тему? Не должны ли мы поговорить об этом? Не должна ли я была спросить его о том, почему он меня отталкивал, потому что он был моим репетитором, или по причине шрамов на его запястьях?
— Я ношу линзы. Но к концу дня мои глаза устают от них.
Вспомнив картинку того, как Лукас открыл мне вчера дверь, с подозрением на лице, очки, трансформировали его в кого-то официального, тогда как пижама производила противоположный эффект. Я прочистила горло.
— Они отлично выглядели на тебе. Очки. Я имею в виду, ты бы мог носить их все время, когда хочешь.
— Они немного мешаются с моим шлемом и на занятиях по таэквондо.
— Ох, да, я представляю.
Мы снова замолчали, до его класса и моей перенесенной репетиции по контрабасу оставалось сорок минут.
— Я могу нарисовать тебя сейчас, — сказал он.
Без какой-либо причины, мое лицо загорелось.
К счастью, он полез к себе в рюкзак, достал альбом и открыл его на чистой странице. И, перед тем, как поднять на меня глаза, достал из-за уха карандаш. Даже если он заметил изменения в цвете моего лица, он не прокомментировал это. Не говоря ни слова, он откинулся назад на стуле, положил альбом себе на колени и стал рисовать. Карандаш в его руках рисовал легкие, изогнутые линии, давая понять, что Лукас знал, что делал. Его глаза двигались от меня к странице альбома и обратно снова и снова, а я тихо сидела и попивала кофе, наблюдая за его лицом. За его руками.
Быть чьей-то моделью было каким-то интимным. Один раз я, за дополнительную оценку, вызвалась быть моделью для класса искусств на первом курсе. Не имея никакого таланта в рисовании, я наивно предполагала, что это будет легкой возможностью получить
— Большинство артистов начинают с головы, — сказал мистер Вачовски, когда глянул ему через плечо. Зик и остальные парни захохотали и привлекли внимание остального класса, и я покраснела еще больше.
— О чем ты думаешь?
Я не собиралась рассказывать ему эту историю.
— О школе.
Его волосы скрыли складку на его лбу, которая, я знала, была там, когда он хмурился, потому, что он сжал губы.
— Что? — спросила я, думая об изменении, которое принесли эти два слова.
Окруженные разговорами, музыкой и механическими звуками, царапанье стержня по бумаге было не различимо в этом кафе. Я наблюдала за танцем карандаша в его руке, думая о том, какую часть меня, он рисовал, и какие части хотел бы нарисовать. Каким он был в шестнадцать лет? Рисовал ли он тогда? Тусовался ли с парнями его возраста? Был ли влюблен? Было ли его сердце разбито какой-то ветряной девчонкой?
Были ли у него на запястьях эти шрамы или это случилось позже?
— Ты сказала, что была с ним три года. — Он произнес это еле слышно, смотря в альбом, пока его карандаш летал туда-сюда по странице. В тоне его голоса не было вопроса. Он считал, что я думала о Кеннеди.
— Я не думала о нем.
Он снова сжал губы в линию. Ревность? Я почувствовала себя виноватой от того, что мне хотелось, чтобы он ревновал.
— Какой для тебя была школа? — спросила я, и мне сразу же захотелось забрать вопрос обратно. Его глаза впились в мои, и рука замерла.
— Я думаю, совсем не такой, какой она была для тебя. — Его глаза все еще изучали мое лицо, но он больше не рисовал, а выражение его лица было напряженным.
— Ох? Как так? — я улыбнулась, надеясь изменить эту нашу позицию балансирования на краю, либо перекинуть нас через край.
Он пристально на меня смотрел.
— Ну, во-первых, у меня никогда не было девушки.
Я подумала о розе на его сердце, и поэме на его левой стороне. Мне не хотелось, чтобы эта любовь была недавней.
— Правда? Ни одной?
Он покачал головой.
— Я был… неуправляем, так сказать. Спал с девчонками. Но безо всяких отношений. Постоянно пропускал занятия. Тусовался с местными и приезжими туристами. Часть ввязывался в драки, в школе и вне нее. Был отстранен или исключен столько раз, что иногда, проснувшись утром, я не был уверен, нужно мне было идти на занятия или нет.