Чтение онлайн

Но справа заорали:

— Все равно не надо! Гулящая!

— Дегтем мазанная! — заголосили женщины.

— Честных хватит! В Совете подолом будет трепать!

Раскрасневшись, что-то кричала тетка Павлина. Надрывался Ванюшка, размахивая над головой шапкой:

— Товарищи! Бытовые явления! Предрассудки! Мы должны на сто процентов… обязаны…

— Не хотим! Молоко на губах вытри! Проценты надбавь!

— На смех, что ли, такую голосовать поставили? Другую давай!

И напрасно пастух потрясал колокольчиком:

звон тонул в общем шуме.

Когда сход сам собой немного утихомирился, на крыльцо, белая как мел, неверными шагами тяжело поднялась Анка. Она с трудом перевела дух, словно захлебнувшись воздухом, и свела к переносице свои темные брови. Потом она подалась животом вперед и вдруг пронзительно крикнула:

— Хочу говорить!..

От этой неожиданной дерзкой выходки и резкого высокого голоса сход сразу притих. Стараясь не пропустить тишины, Анка торопливо говорит:

— Я к женщинам обращаюсь! Бабы, проходи вперед, к крыльцу, у меня голоса не хватит, чтобы сильно кричать!

Первая решительно шагнула к крыльцу тетка Павлина, за ней с любопытством потянулись другие, что помоложе и порезвее. Анка темнеет лицом, кусает губы.

— Про нашу женскую жизнь буду говорить…

Анке кажется, что крыльцо, качнувшись, поплыло из-под ее ног, и она легко поднялась над толпой.

— Наташа Каплина! — крикнула она не своим голосом. — Скажи, Наташа, почему это у тебя синяки под глазами?

Женщины даже закачались от смеха, отшатнулись назад.

— Вот так дело! Вот те про нашу жизнь говорит!

— Это мы без тебя знаем. Ты лучше про себя расскажи…

На них ястребом налетела тетка Павлина:

— Вы чего ржете? Своему позорищу! Дальше слушайте, может, плакать, а не смеяться будем… Дальше сказывай! — крикнула она Анке и ответила за Наташу: — Муженек ей синяки подставил. Так свекор-батюшка приказал. Никиша, вон он стоит!

Наташа горько всхлипнула:

— От них только и жди!

— А ты не молчи! — советует Павлина. — На бабьей беседе шепчешь, а на миру молчишь. Здесь надо про наше горе кричать…

Пока Павлина пререкается с женщинами, Анка успокаивается. Она продолжает окрепшим голосом:

— Слыхали?.. Наташа у Каплина Самона в ногах ползала — возьми, Христа ради, замуж, прикрой грех венцом! А теперь вот сохнет. Это хорошее дело? А к Павлине по бедному вдовьему делу Филипп ходит. Сладко? Поняли? Несладко! Нужда заставляет. Молчите! Дуню связанную под венец вели. Это хорошо? Это нам свободу дали, да? Понятно?!

— Ее не про нас писали,

свободу-то…

— Писали про нас, да прочитать не умеем…

У чана опомнились. Дед Каплин завизжал:

— Вы для бабьих бесед посиделку устройте, а здесь мирское дело — не до вас!

Вслед за ним что-то неразборчиво заорали сыновья.

Но женщины зашипели на них и теснее сбились к крыльцу.

— Ого, крючком за живое сердце уцепила! — обрадовался Хрящ. — Теперь за собой потянет!..

Пастух, ничего другого не видя, не слыша, не спускал глаз с Анки.

Она продолжала:

— Теперь я вам про свою чертову жизнь речь поведу. С брюхом — кричите. Гулящая! Конек — дегтем мазанный! Сынка у Филиппа Парфеныча знаете? Слыхали? Видите его папашу? — показала Анка на Филиппа. — Кряхтит, сопит, прячется. Стыдно! Ты не стыдись, выдь сюда! — вызывающе кричит она. — Я вот не стыжусь. Сынок его с маслом, с перцем подъехал ко мне… А мы разум только с тех пор начинаем копить, когда под грудями толкнется. А сласти нам говорят только, пока ближе подбираются. Поняли?

— Сами знаем! Чего не понять…

— Вот и со мной так случилось…

— Морду ему набей. В подоле принеси да на крыльцо положи, пусть кормит!

— И набила бы, да руки пачкать не хочу. И дите не понесу! Дите мытарить не буду, оно неповинное, сама воспитаю. Горем да злобой на бабью проклятую старую жизнь, пополам с молоком, свое дите вспою…

В голосе Анки угрожающе задрожала туго натянутая струна. Вот-вот со звоном лопнет струна и загремит при этом какой-то еще не слыханной в Усладе болью, страшным женским злобным плачем. Женщины затаили дыхание. Даже справа, у чана, притихли. И в этой тишине вдруг зашелестели, начали падать густые, пухлые хлопья снега.

Анка перевела дыхание, отерла тыльной стороной ладони лоб:

— …Он после приходил ко мне, уговаривал меня, даже Филипп Парфеныч самолично был.

— В глаза бы ты ему плюнула!

— Я не плюнула. Я лучше сделала. Я посмеялась над ним и пошла своей дорогой. Понятно? А теперь он дегтем мажет…

— На это они мастера!

— Мажь! — крикнула Анка Филиппу. — Чернее твоей души все равно конек моей избы не будет!

— Бороду ему выдери!

Чуть повернувшись к столу, Анка неразборчиво шепчет:

— Дай, дай!.. Жарко!..

Семен понял, подал ей стакан воды, подернутой тоненькой коркой льда.

Анка обеими руками вцепилась в стакан, жадными глотками пьет холодную воду, звонко стуча зубами о граненое стекло.

На сходе продолжает стоять пугающая тишина.

— Говорят — честных нам в Совет давай. Это значит тех, которые, по дури прежней, своей бабьей доле покоряются? Нет! Таких нам не надо. Уж вот я-то в Совете прочитаю, на каком листе про нашу свободу написано.

— Прочитай да нам расскажи!