Чтение онлайн

— Куда я повезу, коли за тридцать верст лошадь пригнал!

— Не держи черед! — напирают сзади.

Помявшись, мужик снова сыплет зерно на весы.

— Ты не спорь, — советуют ему другие, — а то хуже будет. Намедни он одному спорщику вместо муки мешок отрубей подсунул, тот недоглядел… Так и увез…

Мельник молчаливо делает свое дело, словно разговоры идут не о нем.

Пастух подзуживает помольцев: «Чего терпите? С вашим же зерном, на своей мельнице — словно из милости просите».

Сначала

люди и здесь отговариваются:

— Пусть лопает, может, подавится. А то заартачится — и у хлеба без муки насидишься.

— Другого поставим, честного.

Это замечание выводит Емельяна из равновесия. Как бы впервые заметив Семена, он угрожающе говорит:

— Ты чего тут народ мутишь?

Сорвав с головы картуз, пастух яростно ерошит короткой стрижки волосы, гремит:

— Ты думаешь — на тебя дубинку нельзя найти? Брось камни, давай гири!

— А тебе что, больше всех надо? Или больно много зерна засыпал?

— Может, и ничего не засыпал, а безобразия не потерплю!

— Не засыпал, так уходи…

— Не уйду! — кричит пастух.

— Уйдешь, — злобно говорит мельник. Он направляется под навес и начинает отвязывать цепь, на которой, захлебываясь лаем, бесится, прыгает огромный пес. — Последний раз говорю — уйди, а то спущу сейчас…

С одного из возов вдруг спрыгнул высоченный, костлявый мужчина. Медленно волоча ноги, чтобы не свалились широкие обрезни, он идет к мельнику. Это Самсон Дерябин. Под мышкой у него зажато кнутовище. Приблизившись к Емельяну, дядя Хрящ перехватил кнутовище в правую руку, размотал плетенный в три ремня кнут.

— А ну, золотой, не тронь своего кобеля, ему положено на цепи сидеть. Ты и без него сумеешь отбрехаться.

— Не распоряжайся, — гудит мельник. — Ты не свой хлеб на помол привез, а чужой.

— Хлеб — чужой, только слова говорю свои… Слышь, брось цепь! — Хрящ грозно хлестнул кнутом по снегу, оставив глубокий рубец. — А то как начну стегать сплеча и наотмашь, шерсть с тебя клочьями полетит.

С Дерябиным, если разойдется, шутки плохи. Емельян, что-то ворча, вернулся к весам.

— И гири сейчас же давай! — приказал Хрящ. — Ишь, до чего изнахальничались.

— Гири у меня в кооперацию на время взяли, — объяснил мельник, присмирев.

— Чтобы завтра же здесь были.

— А Гафарову что, кирпичами товар взвешивать?

— Вон какая тебе о дружке забота припала. По очереди жульничаете. Гафарова заставим свои купить.

Самсон снова взобрался на воз, уселся, почти до земли свесив ноги.

Гасилин раньше что-то не примечал в Усладе этого долговязого дядю и сейчас заинтересовался, подошел к нему.

— Ловко ты мельника отделал!

— С ними только так и надо. Топнешь ногой — куда и спесь слетит. Они девятнадцатый-то год помнят, не забыли… — Хрящ вдруг оборвал

сам себя: — Нет ли, красавец, махорочки, со вчерашнего дня не курил.

Пастух отсыпал в ладонь ему добрую щепоть.

— Ты, должно, не с нынешнего дня такой смелый.

— С чего это видно?

— Да вот, про девятнадцатый вспомнил.

Дядя Хрящ с ног до головы оценивающе оглядел пастуха большими, навыкате, неопределенного цвета глазами.

— Самому-то тебе сколько годочков, молодец?

— Двадцать четыре, — чуть смутившись, ответил Семен.

— А-а, — протянул Дерябин. — Я и то гляжу… — И, словно потеряв всякий интерес к собеседнику, отвернулся.

Сколько ни пытался Гасилин вызвать его на дальнейший разговор, не удалось. Дядя Хрящ неопределенно хмыкал, смачно сосал самокрутку, этим и ограничивался.

Пастух решил заглянуть в кооператив, посмотреть, что за птица Гафаров.

Мимо гумен, в гору, он снова поднимается в Усладу. Ветер обдает разгоряченное его лицо колючей снежной пылью.

Уже сумерки, но у кооператива «Заря Услады» длинная очередь.

— Красного товару, слышь, привезли, — говорят женщины.

— Дождались, а то все соль да керосин. Хоть в мешковине ходи.

Но двери кооператива заперты.

— Чего продают? — спросил пастух.

— Расценяют, слышь.

— Расценяют! — вмешивается молодуха. — Пока расценят, с заднего хода по знакомым да по родным продают, а нам обрезки достанутся…

Пастух заходит с другой стороны. И верно, со двора то и дело, крадучись, выныривают с узелками фигуры, торопливо бегут за угол, на заднюю улицу.

Пастух стучит в кованную железом дверь. Выглядывает председатель правления — он же закупщик, рыжий, словно пламя, Али Гафаров — бывший торговец бакалейным товаром, родом откуда-то из-под Казани.

— Чего ломишь? Чего ломишь? — недружелюбно говорит он. — Нет торговлям, уходи, пожалуста! — и пытается захлопнуть тяжелую дверь.

В эту минуту кто-то сзади уверенно взял Семена за плечо, чтобы отстранить от двери. Гасилин оглянулся — это был Авдей Тулупов.

— Посторонись, дай пройти, — сказал он, берясь за дверную скобу.

— Куда прешь?! — уже обозлясь, закричал Гафаров. — Никаким торговля нет. Шляется всяким тряпичник.

— Я не тряпичник, — спокойно ответил Тулупов. — Ты что, Али Хусаиныч, не узнаешь меня в сумерках? Открывай. — Он громыхнул скобой.

Но Гафаров с силой дернул дверь к себе и завизжал:

— Пошел! Очень хорошо знаем. Гирей по башке стукнем — сам себя не узнаешь.

— Что-о?! — не своим сиплым голосом проговорил Тулупов. — Меня по башке? Да ты знаешь, рыжий дьявол, кому грозишь? Я три пая в кооперацию вложил! Я ее в первом числе начинал. Пусти, приказываю! С петель сорву!