Чтение онлайн

Да, закон в ОЕ был суров, но именно он почти изгнал преступность из городов. Мирный обыватель мог вечером выйти в городской парк и, одинокий, под фонарем читать книжку. Ночное патрулирование городов и особенно Мегаполиса было таким строгим, что часов с одиннадцати вечера полицейских на улицах было в два раза больше, чем обычных людей. И это при том, что в ОЕ не производилось алкогольных напитков крепче сухого вина. За употребление самолично изготовленных крепких напитков и, тем паче, за его продажу давали сроки от 6 лет до пожизненного.

И не надо думать, что заключенные отбывали сроки, развалившись в комфортных камерах и на отличном питании. Нет. Их прямиком отправляли на каторгу — на поля

в центр континента, где их руки, ноги и спины использовались наравне со спинами порабощенных африканцев и азиатов. И все это — на безвкусном злаковом вареве и при пятичасовом сне. За столетие, прошедшее от принятия Закона и Конституции, еще не известно было случая, чтобы человек, получивший пятнадцатилетний срок, вышел на волю живым. Его кости покрывались землей гораздо раньше этого срока.

Вот именно поэтому в ОЕ господствовал полный порядок. Жесткая вертикаль — от Президента до мельчайшего чиновника — действовала безошибочно. И именно поэтому честные трудящиеся граждане жили спокойно. Девятичасовый рабочий день был строго установлен для всех. Ни больше, ни меньше — за исключением некоторых специальностей, как, например, военные, морские, авиационные и проч. Или особо вредных — для людей, доселе трудящихся по обеспечению жизнедеятельности Старой Европы, полагался шестичасовый рабочий день, причем работы велись непрерывно — сутки делились на четыре равные части. Поскольку под ледником понятия дня и ночи не имели значения, — когда спать и когда бодрствовать, устанавливали работодатели.

Однако человек есть человек — со своими страстями и слабостями. С какого-то момента Правительство, строго блюдущее институт семьи, противостоящее пьянству и разврату, уразумело, что гражданам надо позволять выпустить пар. В Объединенной же Европе из-за отсутствия питейных заведений, спортивных арен, концертных залов для легкой музыки и прочих мест, куда ходят исключительно подурачиться, — из-за всего этого в 70-х годах двадцать второго века начало накапливаться напряжение. Люди стали утрачивать работоспособность, увеличилось число психических заболеваний, ничем не мотивированных преступлений, когда пришедший на занятия добрый учитель вдруг расстреливал из автомата двадцать десятилетних учеников. Возросла семейная тирания, и хоть она строго каралась Законом — это не помогало. Тюрьмы ломились от посаженных за избиение, калечение жены или детей, за убиение женой спящего мужа и проч. А преступления продолжались и множились. Не помогали ни мораль, ни религия, ни закон. И в начале 80-х было найдено гениальное решение — отпускать людей семьями и поодиночке под ледник, в Старую Европу, где гигантскими темпами создавалась Империя Развлечений.

Тридцатидневный отпуск делился на две половины. И два раза в год семьей, один или с друзьями человек мог побывать в Старой Европе — побывать не только в музеях старины, а и на поп- и рок-концертах, на футбольных и хоккейных матчах, в парках аттракционов, в ночных клубах, барах, казино, в домах разврата и прочее. С каждым годом система развлечений совершенствовалась, изощрялась, а производительность труда в ОЕ росла и внутреннее напряжение спадало. Тюрьмы же стремительно очищались.

Под ледником были развернуты больницы, вытрезвители, мощно работали отряды полиции, впрочем, смотревшие на разврат более чем сквозь пальцы. И удивительно: преступлений в царстве вечного буйства страстей, под ледником, случалось в целом немного. Кто-то повздорит и пырнет оппонента ножом. Кто-то изнасилует приехавшую с родителями старшеклассницу. Кто-то тревожит улицы и площади ночными выкриками при белой горячке. Кто-то очистит чужие карманы, угрожая в основном кулаками — поскольку прежде чем попасть под ледник, едущие отдыхать проходили фильтрационную систему. В специальных приемниках, где их удерживали сутки, а то и двое, люди проходили тщательнейшее медицинское обследование, просвечивание внутренностей на предмет укрывания там чего-либо запрещенного, например, все

еще завозимых из Азии тяжелых наркотиков.

С людьми работали психологи и администраторы, предупреждавшие о последствиях преступлений под ледником, о том, что будет, если человек задержится на отдыхе более двух недель. И мало кто хотел получить год каторжных работ на плантациях, нарушив подледниковый режим.

Заметим непременно, что там, по законам подледниковья, изнасилование без причинения увечий каралось лишь тремя сутками жуткого карцера. Судили по общим законам ОЕ только за смертоубийство и причинение тяжких телесных повреждений.

Целесообразность означенных мер была проверена временем. Например, за год под ледником совершалось всего 5-10 убийств, треть из которых были неумышленными. В то время как во всем ОЕ число убийств за год превышало тридцать, несмотря на строгий закон и почти полное отсутствие алкоголя. А все помнили времена до введения Системы Развлечений, когда ледник использовался исключительно как музей старины, число убийств в ОЕ достигало за год до полутора тысяч. Убийств жестоких, зверских, часто немотивированных. Вскоре они свернули направо, въехали в длинный тоннель и через несколько минут остановились перед массивными железными воротами. За оградой раскинули ветви два старых тополя. «Это полигон», — отметил Дэвид. И не успела промелькнуть эта мысль, как без всяких проверок документов их пропустили — половинки железных ворот плавно и бесшумно раздвинулись в стороны. В сторожевой будке кто-то сидел. Но лиц было не разглядеть, будка имела тонированные стекла. В момент, когда они въезжали на полигон, на столбах, что за воротами, загорелись сигнальные огни.

Асфальтовая дорога повела их в самое сердце знаменитого полигона, занимающего несколько сотен квадратных километров. Автомобиль въехал в аллею из вековых лип, и вскоре между деревьями слева замелькали ангары и взлетные полосы аэродрома. На стоянках сгрудились боевые самолеты, некоторые загружались — из темных фургонов крепкие парни таскали какие-то ящики, в один из самолетов, сзади по трапу, заезжала самоходная артиллерийская установка. На аэродроме также было непривычно много солдат и офицеров, что косвенно подтверждало слова министра о том, что под ледником непорядок. Кипела спешная и вместе с тем слаженная работа.

А солнце тем временем перевалило зенит и направило свой ход на запад. Изредка пробиваясь сквозь сень лип, оно весело освещало салон. В солнечных пятнах и небольших тенях от строений и техники красовался аэродром. Слева же тянулись казармы десантной бригады. Затем они сменились длиннющими рядами боксов танкового полка.

Так менялись картинки по сторонам дороги, которая через полчаса свернула направо и потащилась немного вверх, уже без всякой тени деревьев. Впрочем, в салоне было прохладно: отменно работал кондиционер. Стал виден так знакомый Нэшу офицерский городок, в котором он прожил немало месяцев. Беспрепятственно въехав в городок через открытые ворота, лимузин шаркнул шинами и кинулся влево, а вскоре оказался и на центральной улице. На улице были лишь редкие прохожие и очень мало машин. Проехав метров четыреста, они оказались на Штабной площади, где за величественным памятником Президенту размещалось не менее величественное здание — сам штаб. Из красного кирпича, стилизованный под древнюю крепость, с очень узкими и очень высокими окнами, в семь этажей. Под высоченным крыльцом была арка, через которую автомобиль въехал во двор.

Остановились в толпе неподвижных машин и шмыгающих около них военнослужащих. «Форма, однако, у всех полевая, — опять заметил цепкий глаз Дэвида. — Военное положение? Да, видно, дела — серьезнее некуда.» Впрочем, все это только придавало полковнику отчаянной смелости, обогащало адреналином.

— Прошу вас, полковник Нэш, — подал наконец голос всю дорогу молчавший майор. Он уже выпрыгнул с переднего сиденья и распахнул заднюю дверь. — Через полчаса у нас прием у начштаба. А пока пообедаем.