Лёд
Шрифт:
Вскрикнула Арквенэн, и вдруг все кончилось: связь с Алассарэ разорвалась, боль исчезла. Облегчение накрыло меня гулкой волной. Сквозь гул донесся голос Ниэллина, испуганный и сердитый:
— Никогда так не делай!
Чернота перед глазами просветлела. Я поняла, что лежу на дне шатра, под тряпичной стенкой. Ниэллин, сосредоточенный и напряженный, сидел рядом, положив руку на лоб Алассарэ.
Не очень-то я сберегла его отдых…
Раненый перестал дрожать, дыхание его выровнялось. Тогда
— Мало нам беды с Алассарэ! А если бы тебя скрутило по-настоящему? С двоими сразу я не справлюсь.
Упрек был обиден. Я ведь хотела как лучше!
— Не скрутило бы, — буркнула я, садясь. — Ты же все время снимаешь боль, и ничего.
— Я привык. Без привычки за такое браться нельзя.
То-то сам он начинал без всякой привычки!
Но спорить не хотелось. По сути Ниэллин прав. Чтобы вытерпеть чужую боль да еще снять ее, надо обладать настоящим целительским даром. А у меня такого дара нет. Теперь это яснее ясного.
Ладно. Буду делать что умею — до упада тащить сани, готовить пищу и зашивать прорехи. Кстати… где одежда Алассарэ?
Арквенэн, утирая слезы, уже разбирала окровавленные лохмотья.
— Безнадежно, — сказала она уныло. — Все в клочья порвано, все слиплось. А отмыть-то негде.
Да уж. Из одежды на Алассарэ уцелели только рукавицы и запятнанные кровью штаны. Рубаха, нижняя суконная куртка и верхняя меховая были совсем испорчены. Воды для стирки нет, с меха запекшуюся кровь не счистишь. Во что оденется Алассарэ, если… когда! когда встанет на ноги!
Увы, рано было думать об этом. Алассарэ все не приходил в себя. Едва Ниэллин отлучился, как он снова начал стонать и метаться. Тут уже проснулся Лальмион, подсел к нему и застыл, просунув руки под укрывавшие его одеяла — должно быть, снова взялся врачевать страшные раны и сломанные кости.
Бледный, с торчащими скулами и ввалившимися глазами, целитель сам выглядел изможденным, почти больным. Ниэллин поглядывал на него с тревогой и вскоре предложил сменить его. Но Лальмион наотрез отказался:
— Нет, сын. Ты свое дело сделал. А я займусь своим. Ты же не хочешь, чтобы у бедняги все нутро развалилось, как у того несчастного… после Альквалондэ.
Вовремя Лальмион напомнил о судьбе раненого из Второго Дома, в муках умершего через несколько дней после битвы!
— Ты же научил меня сращивать плоть, — с недоумением сказал Ниэллин. — Я могу и сам!
— Можешь. Но лучше я. Не мешай.
Лальмион прикрыл глаза и полностью отрешился от окружающего.
Ниэллин пробормотал с досадой:
— Вечно так. Всегда за самое тяжелое хватается. Зачем тогда учил, если все равно не доверяет?
— Он просто тебя бережет, — сказала я. — Не хочет лишний раз подставлять под чужую боль.
—
По мне, он досадовал зря: что-то не замечала я, чтобы отец оставлял его без работы. Да и сейчас, пока Алассарэ полегчает, мучений хватит обоим. Узнав на себе, каково приходится целителям, я жалела их немногим меньше раненого. Неужели нет другого способа облегчить страдание, погрузить больного в спасительное бесчувствие?
В ответ на мой вопрос Ниэллин пожал плечами:
— Есть сонное зелье. Оно усыпляет, дает отдых. И тем помогает телу исцелиться. Но у нас мало его было, кончилось давно… Еще есть снадобья от боли и жара. Из них только ивовая кора осталась, ее можно кипятком заварить. Да Алассарэ пить нельзя, пока нутро не подживет, — добавил он с сожалением.
Час от часу не легче! Значит, целителям и дальше придется врачевать его только за счет собственных сил. Хватит ли их? Сколько времени займет такое врачевание? Наши наверняка уйдут далеко вперед. Сможем ли мы догнать их?
А если нет…
Сможем ли мы всемером выжить в ледяной пустыне?!
Я постаралась отогнать себялюбивый страх. Сейчас главное, чтобы выжил Алассарэ. А там уж как-нибудь…
Хорошо, мы с Арквенэн нашли, чем заняться — придумали сшить из плаща нижнюю куртку для Алассарэ. Но и за работой боязнь не отпустила меня. Я чуть не порезалась, пока кроила, а потом то и дело колола пальцы иглой — так дрожали у меня руки.
Быть может, мне стало бы спокойнее, решись я высказать свои тревоги. Но Арквенэн и Ниэллину и так хватает забот, им ни к чему мои страхи. И уж точно нельзя отвлекать Лальмиона от врачевания!
Целитель так и сидел с раненым, погрузив его в забытье и сам пребывая в оцепенении. Он не открывал глаз, не шевелился и, кажется, почти не дышал. Лицо его совсем лишилось красок, превратилось в мраморную маску, сработанную неумелым ваятелем — такие острые и резкие были у нее черты. Не смея нарушить запрет отца и вмешаться, Ниэллин не знал, куда деть себя. Он перетряхнул все сумки в поисках подходящей для Алассарэ одежды, все раскидал, потом навел в шатре порядок, перебрал и вычистил лекарские инструменты…
На этом терпение у него иссякло. Он подсел к отцу, встряхнул за плечи, убрал его руки от тела раненого:
— Хватит. Не изнуряй себя, ему уже легче.
— А? Да… уже легче… — заморгав, пробормотал Лальмион.
Он совсем ослабел — безропотно позволил уложить себя и укутать одеялом, снятым с укрывавшей Алассарэ груды. А тому и впрямь полегчало: он больше не корчился от боли, дышал глубже и выглядел теперь просто спящим.
Ниэллин проворчал:
— Больше не пущу отца. Совсем меры не знает. Разве так можно?