Чтение онлайн

Далеко внизу шумело море, по стене неспешно прохаживался стражник-итальянец в начищенной до блеска каске, плаксиво горланили чайки, ссорясь из-за добычи. Покинув крепость, Мартин начал спускаться по вырубленным в скале ступеням к городку, который пока еще не был виден за выступом гористого мыса.

Генуэзцы превосходно устроились здесь: их массивные каменные палаццо, увенчанные зубцами и окруженные садами, виднелись на всех окрестных возвышенностях. Но сам Олимпос располагался в глубоком ущелье — там, где в море впадала небольшая светлая речка. Еще тысячу лет назад в этой небольшой греческой колонии чеканили собственную монету и возводили храмы в честь бога Гефеста. Но те времена давно минули, и теперь Олимпос

стал глухой ромейской провинцией, где о былом великолепии напоминали только увитые плющом развалины храмов, попадавшиеся вперемежку с более новыми постройками, среди которых первенствовали церковь Святого Мефодия и дом местного экдика, [100] в котором Мартин разместил Джоанну и ее людей.

Направляясь сюда, посланец Ашера бен Соломона верно рассчитал, что их прибытие не останется незамеченным. Нравы в городке были патриархальными, и появление в городе рыцаря-госпитальера с красивой, живой и свободной в обращении спутницей, носившей яркие одежды, вызвало в Олимпосе переполох. Местные жители от мала до велика высыпали из домов, чтобы поглазеть на нежданных гостей: молодую женщину с осанкой императрицы, не прятавшую под покрывалом ни лицо, ни длинные черные косы, на ее спутника-рыцаря и их свиту.

Джоанну простодушное любопытство горожан только забавляло: уж слишком велика была разница между шумным, многонациональным и привыкшим ко всему Константинополем, торговой Никеей и этой суровой деревушкой, ибо назвать Олимпос городом не поворачивался язык. Здешний экдик, однако, оказал им гостеприимство и поселил в принадлежавшем ему богатом доме. Приветливость его питалась щедростью госпитальера — а деньги в этих краях редко кому случалось видеть, за исключением генуэзцев. Жители городка, в свою очередь, радовались тому, что повар Бритрик на местном рынке, расположенном среди руин древнего храма, скупает рыбу и устриц у рыбаков, сыр и молоко у крестьян, полотно у ткачих, и платит за все не скупясь.

— Неужели они никогда не видали знатных господ? — недоумевала Джоанна, прогуливаясь вдоль арочной галереи, с которой открывался вид на набережную и залив.

— Никого знатнее коменданта крепости. И хотя суда, идущие в Левант, иногда останавливаются в бухте, чтобы пополнить запасы пресной воды, на берег никто не сходит, и столь прекрасных дам здесь не бывало уже добрую сотню лет.

Сообщив это, Мартин демонстративно обнимал Джоанну, это видели местные жители, и хотя молодая женщина старалась мягко отстраниться, однако то, что знатная красавица проводит ночи в объятиях госпитальера, слуги экдика уже разнесли по всей округе.

Тревожило ли это англичанку? Мартин знал, что сейчас она всецело в его власти. Она словно до сих пор не могла опомниться после того, что произошло между ними в горах, и покорно подчинялась любой его прихоти, глядя на него влюбленными очами. Ему самому не стоило ни малейшего труда изображать пылкого рыцаря — Джоанна оказалась восхитительной любовницей. Оба постоянно пребывали в некоем облаке наслаждения, то и дело тянулись друг к другу, обменивались ласками, взглядами, поцелуями, а иной раз с вечера до следующего вечера не покидали покоев, до изнеможения предаваясь страсти. И всякий раз находили друг в друге нечто новое, неизведанное, волнующее, безумно сладостное…

И тем легче им было всецело предаться любви, что их спутники согласно поддерживали это внезапно вспыхнувшее чувство, довольные тем, что рядом с их леди наконец-то настоящий мужчина. Не последнюю роль в этом сыграло и то, что Мартин вел себя как истинный господин —

заботящийся о своих людях, щедрый, начисто лишенный мелочности. С людьми из Незерби он чувствовал себя в кругу друзей, и даже не стал перечить, когда Эйрик, воспользовавшись тем, что капеллан крепости принадлежал к латинскому исповеданию, обвенчался со своей Саннивой.

Что ж, в итоге образовались две влюбленные пары, а пожалуй, что и три: воины Дрого с усмешкой поговаривали, что их капитан-сакс, всегда хмурый и сосредоточенный, в последнее время стал допоздна засиживаться с камеристкой Годит, а порой совершал с нею продолжительные прогулки вдоль берега моря, пока его подчиненные увлеченно ловили вместе с местными мальчишками форель в устье реки или сражались в кости или тафл [101] с прибывшими с Кипра беженцами.

Для Мартина все это было не более чем фоном его отношений с Джоанной. К его искреннему удивлению, она, давно будучи замужней женщиной, как будто ничего не знала о всевозможных причудах плотской любви. Мартину нравилось удивлять ее то одной, то другой любовной фантазией, и если они поначалу смущали молодую женщину, вскоре она находила их восхитительными и отдавалась новым забавам с такой страстью, что Мартин забывал обо всем на свете.

Впрочем, не обо всем. С момента их прибытия в Олимпос он продолжал делать все для того, чтобы его отношения с Джоанной получили огласку. Ради этого он затевал прогулки в город, бродил с Джоанной по набережной, сжимая ее руку в своей, а порой, укрывшись под утесом, на котором высилась крепость генуэзцев, они принимались целоваться, пока однажды молодая женщина не заметила следящего за ними сверху стражника.

— Не хочу, чтобы обо мне судачили эти итальянцы, — вырвавшись из его объятий, заявила она, и Мартину удалось догнать ее только на площади перед церковью Святого Мефодия.

«Поздно ты спохватилась, милая», — думал Мартин, беря под руку свою даму, чтобы увести ее подальше от толпы прихожан, выходивших после службы. Мужчины и женщины, сплошь одетые в черные бесформенные одежды, как было принято у греков, с любопытством глазели на даму, затянутую в ослепительно-желтое облегающее блио — вопиюще нескромное по местным меркам. Кое-кто поклонился иноземцам, но священнослужители смотрели сурово, и, как сегодня узнал Мартин, коменданту крепости была немедленно подана жалоба на неподобающее поведение гостей.

Обо всем этом размышлял Мартин по пути к дому экдика. День близился к концу, сумерки переходили в ночь, в вышине мерцали первые звезды. Он уже был у ограды сада, когда до него донесся негромкий звон струн и пение Джоанны. Голос молодой женщины был глубоким и бархатистым, и Мартина невольно охватило волнение.

…Полна я любви молодой, Радостна и молода я, И счастлив мой друг дорогой, Сердцу его дорога я — Я, никакая другая! Мне тоже не нужен другой, И мне этой страсти живой Хватит, покуда жива я. [102]