Чтение онлайн

– Вот то сооружение с каменными львами именуется Фельдхеррен-халле. Это памятник баварским полководцам XVIII века. Потом там добавилась крупная пластика в честь погибших баварцев в войне с Францией в 1870-1871 годах. Еще позже установили настенную плиту в память павших баварцев в Первой мировой войне. Вот почему Гитлер выбрал этот монумент для своей манифестации. Вообще Бавария долгое время являлась независимым королевством и воевала то на стороне Австрии, то на стороне Пруссии, а в 1871 году вошла в состав вновь образованного Германского рейха. Свой "особый" статус Бавария сохранила до наших дней, но он носит скорее опереточный характер.

Контрасты

солнечного света и тени придавали особую рельефность сооружению, а зеленые "потекшие" морды львов вызывали ассоциации с трагическом прошлом. Где-то все это я уже видел... Точно! Вспомнились кадры немецкой хроники, где на ступенях Фельдхереен-халле, под тремя широкими арками, стоял бесноватый фюрер в окружении приспешников, а вся площадь была занята строгими аккуратными колоннами штурмовиков.

– Правее, обрати внимание, собор XVIII века - Театинер-кирхе Святого Гаэтана.

– Как называется эта площадь?

– Одеон-плац.

– Запомним!

Официант принес наш заказ.

– Я хотел продолжить, Борис. Работу на станции мне не дали, но Орест предупредил, чтобы я оставался начеку, американцы, мол, планируют открыть прибалтийские редакции.

– А их не было, что ли?

– В том-то и дело. Положение сложилось парадоксальное. Латыши, литовцы и эстонцы, оказавшись в эмиграции, гордо заявили: "Мы не признаем включение Прибалтики в состав СССР. Поэтому не пойдем работать на радиостанцию, вещающую на Советский Союз". И поскольку власти США тоже считали незаконным интеграцию Латвии, Литвы и Эстонии в состав Союза, то конгресс принял решение, солидарное с интересами эмигрантов: прибалтийские республики СССР на "Свободе" представлены не будут.

Другая радиостанция, "Свободная Европа", тоже не имела прибалтийских редакций, потому что ее пропаганда нацеливалась на формально независимые восточноевропейские страны, а Латвия, Литва и Эстония суверенитетом не обладали, считались входящими в состав "братских республик" Страны Советов.

К нашему приезду американцы уже пересматривали ситуацию, признав свою политику в отношении Прибалтики ошибочной. Вот почему Орест говорил, что все может быстро измениться и следует быть на стреме.

– Значит, пока оставалось подавать Ларисе пальто?

– Нет, помог опять же случай. В "Полидор" мы попали практически прямо с улицы. Точно так же, гуляя по Зоненштрассе, я набрел на музыкальное издательство "УФА", существовавшее еще с 20-х годов. Зашел к ним, представился: композитор, музыкант, аранжировщик. Не могу ли писать для них клавиры? Они проявили интерес, дали на пробу пластинку и попросили сделать популярную обработку, чтобы могли играть все.

Потом через Губера я попал на одну мюнхенскую студию - там пахали с раннего утра до позднего вечера. Состав интернациональный: чехи, англичане, итальянцы, югославы. Сделал удачную работу и с головой окунулся в их "бранжу".

– Что есть "бранжа"?

– Ну, скажем, отрасль шлягерной продукции, эстрадное производство. Я понаблюдал, как немцы делали партитуры, послушал их в студии и, в общем, подстроился под эту манеру. Как правило, мне давали срочные работы. Утром получал задание, вечером должен был привезти партитуру. Платили хорошо. Так что отказом "Свободы" я не очень расстроился. Какая-то материальная обеспеченность у нас уже имелась. Кстати, о степени нашей обеспеченности. Один из старейших, уже в годах сотрудников "Свободы",

некто Скаковский, с которым мы познакомились у Паничей, состоял в масонской ложе. Большой оригинал, да? Он увлекался музыкой и особенно восхищался Ларисой, тем, что она имеет здесь успех. В Мюнхене масонской ложе принадлежал один особнячок в районе Нимфенбургского дворца, и они искали, кому его сдать. Скаковский предложил нам. Почему речь зашла об этом? Аппетит приходит во время еды. Лариса уже мечтала об отдельном доме. Двухкомнатная квартира на Монтгеласштрассе, хотя и меньше по площади московской, меня вполне устраивала: ванна, туалет, кухня - комфорт другого уровня. Мы платили за нее четыреста пятьдесят марок. А за дом надо было выкладывать уже девятьсот марок в месяц. Разница! Я ведь опасался, что ситуация может измениться, пластинка не пойдет, еще что-то... Но Лариса меня уговорила. У нее прошла "на ура" программа с Ребровым, ее популярность набирала обороты.

В феврале 75-го года мы переехали в Нимфенбург, поселились в доме с садом. Там мы прожили самое длительное время - с 1975 по 1989 год. В феврале 88-го уже начали строить в Грюнвальде свой собственный дом... Ну что, Борис, двинем дальше?

– Как скажешь.

На вопрос, куда лежит наш путь, Эгил, промолчав, состроил мину, означавшую "не торопись вперед батьки в пекло". Мы медленно двигались в потоке машин, я чуток разомлел, после вина и жары хотелось спасительной прохлады.

– Температура в салоне регулируется,- угадал мои мысли Шварц,- опусти тот рычажок до нужного тебе градуса.

– Кондиционер?

– Да.

Действительно - в салоне заметно похолодало. Я снова как-то сорганизовался.

– Эта тихая улица, на которую мы сейчас сворачиваем, называется Эттингерштрассе.

– Эттингер... Эттингер...- припоминал я вслух что-то когда-то читанное, и наконец блеснул эрудицией: - Один из лучших учеников Фрейда, директор Берлинского медицинского института. Резидент НКВД в Германии. Организатор покушения на Троцкого. Уж не в честь ли него названа улица?

– Ты юморист, Борис, но, знаешь, в этом что-то есть.

Мы зарулили на стоянку, Эгил выключил двигатель.

– Конечный пункт нашего маршрута.

– То есть?

– В этом здании,- он показал на противоположную сторону улицы, где через распахнутые настежь ворота просматривалось утопавшее в зелени деревьев двухэтажное строение,- после войны размещался госпиталь. А потом всю территорию отдали в аренду американцам, и они оборудовали здесь радиостанцию "Свобода".

– Так вот оно, осиное гнездо дезинформации!
– Изумлению моему не было предела.

– Да. И тут ваш покорный слуга отработал ровно двадцать лет.

– Ба-а! Расскажи-ка, расскажи-ка.

– Летом семьдесят пятого открылись наконец-то прибалтийские редакции, и с 1-го июля я стал штатным сотрудником "Свободы". Приятели мне говорили: "Ты, Шварц, в рубашке родился - к твоему приезду организовали латышскую редакцию".

Мои обязанности заключались в том, чтобы переводить материалы русского отдела. В то время все сотрудники работали на пишущих машинках. Я говорю: "Мне сначала нужно научиться печатать, потому что в СССР я такой работой не занимался". Но поскольку я пианист, то сразу "поставил" все пальцы на машинку. Мой коллега Валдис Крейцберг, работавший до того на "Голосе Америки", всю жизнь печатал только двумя пальцами. Правда, зато быстрее всех.