Лариса Мондрус
Шрифт:
Прощай, волгоградская филармония! В январе, в полном соответствии с железной волей Бочевера, Мондрус в составе Московского мюзик-холла выехала на месячные гастроли по маршруту: Варшава - Краков - Катовице. Специально для поляков она разучила популярные "Эвридики" на языке оригинала, из репертуара Анны Герман.
В программе, называвшейся "Все цвета радуги", первым номером шел Вадим Мулерман со своим шлягерами "Лада", "Как хорошо быть генералом" и "Налетели вдруг дожди". С исполнением романсов и таборных песен выступал главный цыган СССР Николай Сличенко и дуэт Рады и Николая Волшаниновых. Батыр Закиров пел свое неувядающее "Арабское танго": "О, светоч грез моих..." (Интересно, что после гастролей во Франции он говорил: "Я пел по-французски, но с узбекским акцентом".) Украшением программы была и акробатическая пара Зинаида Евтихова и Николай Фатеев, объездившая практически
Концерты мюзик-холла проходили при переполненных залах и принимались очень тепло. Польский рецензент в газетном обзоре "Ревю мастеров", помимо прочего, отмечал: "Вокал. Он представлен очень талантливой, одаренной замечательным голосом, полным экспрессии, Ларисой Мондрус. Она поет шутливые и лирические песни, поет и наших "Эвридик". Я не в восторге от этой претенциозной песни (даже не скажешь "песенки"), но в интерпретации Ларисы Мондрус слушал ее с большим удовлетворением. Даже удивительно, что нам еще не приходилось видеть и слышать Ларису на фестивале песни в Сопоте..."
Не говорил бы так рецензент, если бы знал, что Лариса впервые выбралась за границу и как вообще из Советского Союза попадают на международные конкурсы.
В Катовице советских артистов шахтеры угощали традиционным местным напитком - горячим пивом. После концертов организаторы устраивали ужины за длиннющими столами, провозглашались тосты за Советскую власть, за нерушимую дружбу между Польшей и СССР, за социалистическое искусство, объединяющее братские народы. Ларису сильно смущали эти бредовые здравицы. К чему вообще официоз, когда все вокруг и так с удовольствием едят и пьют? Как-то между тостами Володя Бочевер, сидевший рядом с Мондрус шепнул ей в интернациональном порыве:
– Лара, у них есть такая застольная песня, "Што лат" называется. Вот если бы ты выучила ее по-польски...
Мондрус мгновенно уцепилась за идею, и, когда на очередном застолье вдруг запела "Што лат" на чистейшем польском, хозяева просто обалдели от восторга.
Пока мюзик-холл колесил по дорогам Польши, высоко неся знамя советского эстрадного искусства, Шварц сидел в Москве и вместе с редактором Всесоюзного радио Олегом Гаджикасимовым занимался продюсированием подававшего большие надежды Валерия Ободзинского. К сожалению, "обволакивающий тенор" уже тогда страдал приступами знаменитой болезни, которая в конце концов и сгубила его. По-прежнему Шварц занимался и "текучкой": писал аранжировки для композиторов, в том числе для Пахмутовой и Броневицкого, дирижировал на студии "Мелодия", принимал участие в записи пластинок.
С возвращением мюзик-холла Бочевер выполнил и второе обещание. Он добился-таки от московских властей разрешения на прописку в столице Ларисы Мондрус, певицы "всесоюзного масштаба", без которой его мюзик-холл просто существовать не может.
Всесильный Володя Бочевер! Надо бы его благодарить, а Шварцем овладели смешанные чувства. Помните анекдот про "что такое смешанные чувства"? Это когда ваша теща летит в пропасть в вашей автомашине. Так вот и Эгил не знал, радоваться ему или сжаться в собственной скорлупе. С одной стороны, две крупные удачи - заграничные гастроли Ларисы и вожделенная прописка, с другой - после месячного пребывания с Ларисой в Польше Бочевер опять увез ее на целый месяц, теперь в Киев. Какие тут могут быть радости?! Эгил писал мне из Мюнхена: "Чувствовалась большая заинтересованность Бочевера в новых талантах для мюзик-холла. Он, кажется, обладал хорошим вкусом и верно оценил качество исполняемых Ларисой музыкально вполне изощренных, не всегда доходчивых песен с западным уклоном. Он легко одобрил наш выбор репертуара для Польши. Эти чисто художественные решения принимал Бочевер, Конников почти не вмешивался. Володя всячески опекал Мондрус и даже за ней ухаживал, в интерпретации Ларисы, "по-отцовски", и она отвечала на это своим "девичьим" шармом подростка. В то же время она понимала и принимала все с колокольни примадонны, заслуживающей особого внимания в силу своего таланта и положения в коллективе. Я ревновал ее к Бочеверу и заострил свою бдительность. Однажды я даже устроил ему по телефону скандал, но остался, естественно, в неловком положении. Мне ведь приходилось разрешать артистке "широкий простор творческой и личной свободы".
В те ушедшие годы автор тоже задал бы себе вопрос: почему
– Для меня,- пыталась рассеять мое недоумение Лариса,- все мужчины делились на две категории. Одни хотели добиться того, что им нужно, прямым путем - для меня вполне грубовато, потому что я, будучи из Риги, к таким манерам не привыкла. Такой стиль поведения мне был глубоко противен, и в этом случае я тоже отвечала резко и грубо. Другие имели на вооружении иную тактику. Они вели себя очень шармантно, вкрадчиво, без напора, но в их улыбках всегда сквозил вопрос: а может быть?.. Володя Бочевер относился ко второму типу. Он приставал ко мне, но делал это очень мило. Каждый вечер мы сидели с ним в ресторане, и нежность так и лучилась из его глаз. Вот, кстати. Я думала, что знаю польскую кухню. В Союзе было известно такое блюдо "судак по-польски" - какая-то рыба, мелко нарезанные яйца, соус... Почему-то я уверилась, что в Варшаве это блюдо тоже знают. Спрашиваю в ресторане: "У вас есть судак по-польски?" А там и понятия не имеют, что это такое. Взяла другое. Так что мне не удалось реализовать свои скромные познания в польской еде.
Перевод стрелок в сторону кулинарии не сбивает меня с толку. "Ага, нехитрая уловка",- быстро соображаю я и пытаюсь деликатно "ущучить" Ларису:
– Значит, момент слабости был?
Мондрус улыбается, но я не могу однозначно расшифровать ее молчание. Эгилу, присутствовавшему при разговоре, тоже, видимо, интересно услышать некое признание, и он поощряет жену к откровенности:
– Лара, ну? Почти сорок лет супружеской жизни. Говори уж правду.
– Нет-нет,- ставит точку Лариса.- Никакой зависимости я от него не чувствовала. Бочевер был осторожен и понимал, я тоже являюсь изюминкой программы и, если что не по мне, могу завалить представление. Ему импонировало, что я выдерживаю конкуренцию с любой из польских звезд... Да, из советских певиц, кроме Эдиты Пьехи и безвременно ушедшей Лидии Клемент, я никого не признавала. Пьеха вообще являлась для меня эталоном хорошего вкуса - и в своих песнях, и в одежде, в которой выходила на сцену, и в стиле жизни.
Момент! Так совпало, что во время пребывания Мондрус в Киеве я находился там же. Точнее снимал комнату в Ирпене, что в пятнадцати километрах от столицы Украины. Помните, у Пастернака:
Ирпень - это память о людях и лете,
О воле, о бегстве из-под кабалы,
О хвое на зное, о сером левкое,
О смене безветрия, вёдра и мглы...
В Ирпене отдыхали когда-то цари, бродил Пастернак, и там жила моя первая любовь Светка Морозова. Как и где мы встретились, почему расстались - тема отдельная, к данному повествованию отношения не имеющая. Мне не нужно было приезжать в Ирпень, но я, как утопающий, еще на что-то надеялся, готов был ухватиться за любую соломинку. Светка ко мне безнадежно охладела, у нее появилось уже новое увлечение - один художник из Болгарии. Она без умолку что-то рассказывала о нем, и наши встречи раз от разу становились тягостнее и бессмысленнее. Вместо того чтобы плюнуть на все и уехать, я продолжал тянуть время. Каждый день я просыпался в деревенской избе, где снимал комнату, и ощущал вселенскую неприкаянность. Потом, выпив молока, плелся на станцию. Проходил по редкому сосновому перелеску, шел, как сомнамбула, вдоль зеленого забора, скрывавшего ее дом, и все боялся, что встречусь с ней. Я садился на электричку до Киева и под рельсовый перестук повторял Пастернака:
В тот день всю тебя от гребенок до ног,
Как трагик в провинции драму Шекспирову,
Носил я с собою и знал назубок,
Шатался по городу и репетировал.
Ощущения отвергнутой любви, как и ароматы левкоев в ее саду и запахи терпкой хвои, до сих пор не стерлись из памяти. Значит, зачем-то они нужны мне. Зачем?.. Рассказ мой застопорился. Вспомнил сейчас знаменитое письмо Пушкина Вяземскому, там есть примечательная фраза: "Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью, на том, что посторонний прочел бы равнодушно". Тот самый случай. Я так и не смог найти ответа, в чем смысл наших воспоминаний, кроме того, что они составляют прошлое, которым мы так дорожим.