Чтение онлайн

Я принял снотворное, чтобы избавить себя от новой бессонной ночи и погрузился в глубокий сон. Разбудил меня настойчивый звонок телефона. Это была прямая линия связи с Берлином. Еше не проснувшись окончательно, я нащупал трубку и нехотя проворчал в нее:"Алло." На другом конце я услышал глубокий, довольно взолнованный голос:"Что вы сказали?" "Еще ничего, - ответил я.
– С кем я говорю?" В ответ прозвучало резко:"Это Рейсхфюрер СС Генрих Гимлер. Вы, наконец, пришли в себя?" Остатки сна во мне боролись с испугом, и я ответил привычным:"Да, шеф." "Слушайте внимательно, - продолжал Гиммлер.
– Вам известно, что произошло?" "Нет, шеф, - сказал я, мне ничего не известно." "Итак, этим вечером, сразу же после выступления фюрера в пивном погребке<$FЕжегодно 8 ноября, в годовщину гитлеровского мюнхенсого путча 1923 г., он произносил речь в пивном погребке, где начинался путч.> была предпринята попытка его убийства. Была взорвана бомба. К счастью, он покинул погребок несколькими минутами раньше. Погибло несколько старых товарищей по партии, нанесен значительный ущерб. Вне всякого сомнения, за этим стоит броитанская секретная служба. Фюрер и

я узнали о случившемся уже в поезде, по дороге в Берлин. Сейчас он говорит - и это приказ - когда вы встретитесь с британскими агентами на вашем завтрашнем совещании, вы должны их немедленно арестовать и привезти в Германию. Это означает нарушение голландской границы, но фюрер говорит, что это не имеет никакого значения. Подразделение СС, которое должно охранять вас - чего вы, между почим совершенно не заслуживаете после вашего капризного и своевольного поведения - это подразделение поможет вам выполнить вашу миссию. Вы все поняли?" "Да, Рейхсфюрер. Но -" "Никаких но", резко сказал Гиммлер.
– Для вас теперь существует таолько приказ фюрера, который вы выполните. Теперь вы поняли?" Я мог лишь ответить:"Да, шеф." Я понял, что спорить в этой ситуации бессмысленно.

Таким образом, я столкнулся с совершенно новой ситуацией и теперь должен был забыть о своих великих планах продолжить переговоры в Лондоне.

Я немедленно разбудил командира специального подразделения СС и довел до него приказ фюрера. Он и его заместитель выразили большие сомнения по поводу плана и сказали, что выполнить его будет далеко не просто. Местность была не очень-то подходящей для проведения такой операции, к тому же в течение вот уже нескольких дней весь участок границы близ Венло был так тщательно блокирован голландской пограничной охраной и тайной полицией, что вряд ли было возможно произвести захват без стрельбы; а начать стрельбу гораздо легче, чем закончить. Наше главное преимущество заключалось в элементе внезапности. Оба эсэсовских командира считали, что если мы будем дожидаться, пока британские агенты происоединятся ко мне в кафе, и мы сядем, чтобы начать переговоры, то это будет уже слишком поздно. Действовать следовало вмомент прибытия "Бюика" Беста. Они хорошо рассмотрели машину накануне и были уверены, что сразу узнают ее. В момент прибытия англичан наши машины СС были на большой скорости прорваться через линию границы, арестовать англичан и перетащить их из их машины в нашу. Водитель эсэсовского автомобиля хорошо умел водить машину задним ходом, ему даже не требовалось разворачивать ее, а это должно было дать эсэсовцам большее пространство для веления огня. Одновременно несколько человек должны были выдвинуться справа и слева, чтобы блокировать фланги во время отхода.

Эсэсовские командиры предложили, чтобы я не принимал никакого участия в операции, а ожидал англичан в кафе. При приближении их машины я должен был выйти на улицу, будто бы собираясь поздороваться с ними. Затем я должен был сесть в свою собственную машин и сразу же уехать.

Этот план мне понравился, и я согласился. Однако, я попросил представить меня двенадцати членам специального подразделения: я хотел, чтобы все они меня хорошенько рассмотрели. Капитан Бест, хотя и был немного выше меня, был примерно того же телосложения, носил похожее пальто и тоже пользовался моноклем, поэтому мне хотелось быть уверенным, что не произойдет никакой ошибки.

19

ВОЙНА С РОССИЕЙ

Разногласия с адмиралом Канарисом.
– Оценка военного потенциала России Генеральным штабом.
– Гейдрих излагает взгляды фюрера на военную ситуацию.
– Проблемы сотрудничества между СД и Вермахтом.
– Решение найдено.
– Опасения активного вмешательства Соединенных Штатов.
– Донесение о подрывной деятельности Коминтерна.
– Объявление войны Гитлером.
– Меня продвигают по службе. Канарис предостерегает против чрезмерного антисимизма.
– Сложности с взаимным отзывом дипломатического персонала.

Наступление весны 1941 г. прошло почти незамеченным в военном котле под названием Берлин. Я нервничал и ощущуал какую-то тревогу и подспудную неуверенность, будучи не в состоянии определить ее истинную причину. Так или иначе, мне казалось, что я чувствую приближение событий слишком значительных, чтобы быть результатом чьего-то личного воздействия.

Во время прогулок верхом, которые адмирал Канирис и я имели обыкновение совершать ранним утром, мы обычно обсуждали информацию, которая поступала в наши учреждения, к сожалению, во многих случаях дублировавшие деятельность друг друга, что уже само по себе было весьма расточительно. Между нами существовали разногласия в отношении России, и мы спорили по этому поводу в течении многих месяцев. Прежде всего это касалось данных по выпуску продукции русской тяжелой промышленностью. Я оценивал выпуск ими танков гораздо выше, чем Канарис, и был убежден, что они запустили в производство новые модели, превосходящии наши, но Канарис отказывался верить этому. Я пришел к этому заключению в результатедовольно необычного приказа, который Гитлер, желая произвести впечатление на русских, отдал в марте 1941 года; мы должны были продемонстрировать советской военной миссиинаши наиболее передовые танковые заводы и танковые школы, и в связи с этим предстояло отменить все распространявшиеся на них меры безопасности. (Тем не менее, мы не выполнили приказ фюрера и скрыли наши новейшие модели.) Отношение, которое высказывали русские во время этого мероприятия и вопросы, которые они задавали, привели меня к заключению, что они располагают моделями лучшими, чем те, что были у нас. Появлени большого количества танков Т-34 на русском фронте летом 1941 г. подтвердило правоту моих предположений.

Другое расхождение во взглядах возникло в результате того, что Канарис заявил о наличии у него документальных доказательств того, что промышленные центры вокруг Москвы, на северо-востоке, на юге

и на Урале, так же как и их главные центры добычи сырья связаны между собой лишь одноколейной железной дорогой. Мое управление получило совершенно иную информацию. Однако Канарис заявил, что его данные проверены, в то время как у нас не было возможности проверить наши.

Отделы армейской разведки "Иностранные армии - Восток" и "Юго-Восток" проделали великолепную работу по объективной оценке информации, да и мы достигли очень хорошего взаимодействия в нашей собственной разведывательной службе. Но приведенные выше разногласия между Канарисом и мной показывают, насколько было сложно для военного руководства, ответственного за маневрирование, провести верную оценку представленной на его рассмотрение информации. Поэтому если материалы не вписывались в их основополагающие концепции, их попросту игнорировали. А поскольку это касалось и высшего руководства, дела обстояли все хуже. Так, Гитлер до конца 1944 года отвергал нежелательную информацию, даже если она была основана на фактах и аргументах.

Отдел оценок (?) "Иностранных армий - Запад" так и не достиг эффективности, сопоставимой с нашей, так как непрекращающаяся смена персонала привела к значительной неопределенности, которая отразилась на их результатах. Сотрудники отдела оценок Люфтваффе страдали по той же самой причине; кроме того, чувство неуверенности было результатом ареста гестапо ключевых работников отдела, оказавшихся членами русской шпионской группы "Красный оркестр". В итоге утраченное доверие так и не удалось восстановить.

Несмотря на склонность Канариса к преуменьшению технических успехов России, в последних разговорах с ним преобладали опасения, что мы окажемся втянутыми в войну на два фронта со всеми вытекающими отсюда опасностями. Мнение Генерального штаба было таково, что наше превосходство в войсках, техническом оснащении и военном руководстве столь велико, что интенсивная кампания против России может быть завершена в течении десяти недель. Собствнная теория Гейдриха, которую разделяли Гитлер и Гейдрих, заключалось в том, что военное поражение настолько ослабит советскую систему, что последующее проникновение политических агентов полностью развалит ее. И я, и Канарис сходились в том, что оптимизм нашего военного руководства был попростунелепым. Кроме того, Канарис так же считал в высшей степени сомнительными политические теории Гейдриха. Действительно, оценка, которую Канарис давал политической мощи русского руководства, была прямо противоположна той, что принадлежала Гейдриху. Он признавался мне, однако, что был бессилен убедить Кейтеля, своего начальника, принять его точку зрения. Кейтель настаивал на том, что запланированные Гитлером меры столь сокрушительны, что советская система независимо от того, насколько она прочна, будет не в состоянии противостоять им.

Вспоминая ложные оценки, данные западными союзниками мощи Гитлера накануне войны, я все больше убеждаюсь в том, что наши руководители совершают аналогичную ошибку. Я попытался указать на это Гейдриху, сказавшему, что, возможно, было бы разумнее исходить в нашем планировании из возможности того, что Сталин сможет укрепить структуру своей партии и правительства, и что для него война, навязанная России, станет скорее источником силы, нежели слабости. Гейдрих сразу же прервал это обсуждение, холодно промолвив: "Если Гитлер отдаст приказ о начале этой кампании, у нас возникнут другие прблемы." В другой раз он сказал мне: "Это любопытно - несколько дней назад Канарис высказал мне те же самые мысли. Порой мне кажется, что вы двое развиваете замечательные отрицательные взгляды на ваших совместных верховых прогулках утром."

В мае я предпринял еще одну попытку обсудить эту проблему, сказав Гейдриху, что даже если предположить его стопроцентную правоту, было бы лучшее просто из предосторожности изучить другие возможности и подготовиться к разного рода случайностям. И вновь я был резко поставлен на свое место. "Прекратите ваши лицемерные и недалекие и пораженческие возражения, - сказал он.
– Вы не имеете права говорить так."

С тех пор я часто размышлял, являлась ли причина априорного неприятия таких возможностей фанатичная вера нацистских руководителей в конечный успех гитлеровских планов, или же многие из них испытывали в душе определенные сомнения, в тоже время отрицая их в открытом разговоре, опасаясь таким образом поставить под угрозу свое положение. Тот факт, что многие из них никак не позаботились о своей личной безопасности на случай катастрофы доказывает, что верным оказалось перовое предположение, и что у них действительно была слепая вера в руководство Гитлера. Однако и сейчас, и тогда я был убежден, что интеллект Гейдриха бесстрастно просчитал для своего обладателя все возможные варианты. Никто не знал, о чем он в действительности думает. Так, в один из летних дней 1941 г., когда мы были вместе в его охотничьем домике, он произнес следующую фразу относительно того направления, которое принимала война: "Судя по тому, как мы ведем дело, все это плохо кончится. Было полнейшим безумием создать этот еврейский вопрос". Значение этого упоминания о еврейской проблеме стало ясным для меня лишь тогда, когда Канарис - уже после смерти Гейдриха - сообщил мне, что он располагает доказательствами еврейского происхождения Гейжриха. Нервозность, которую испытывал Канарис в это время по поводу войны на два фронта, казалось проявлением его глубокого пессимизма. Во время наших разговоров он беспорядочно перескакивал с одной темы на другую - например, во время обсуждения выпуска американских бомбардировщиков, он мог неожиданно начать говорить о политических проблемах на Балканах. Иногда его фразы были так трудны для понимания, так неясно и туманно сформулированы, что лишь хорошо знавшие его могли понять, к чему он клонит. Особенно это касалось его телефонных разговоров. Однажды я шутливо заметил ему по телефону, что считаю себя обязанным проинформировать Гейдриха и Мюллера о его "пессимистических" разговорах. "Дорогой мой, - ответил Канарис, - я и забыл, что мы говорили по телефону."