КУТУЗОВ
Шрифт:
И Табаков уже перелез через бревна, чтобы идти вслед за старостой.
Но Черепковский стоял на месте.
– Коли хотите, чтобы я командовал, так давайте уж сразу делать по-военному. А ну, ребятеж, – обернулся Черепковский к мальчишкам, – трое бегите вон к тем березам. Да погодите. Пусть один влезет повыше на дерево и смотрит, а двоим оставаться внизу. Как чуть увидишь, что с большака кто повернет к нам, кричи вниз. А нижние – во весь дух бегите ко мне. Только не вздумайте все трое влезать на дерево: пока слезете, конный француз
– Поняли, дяденька Левон! – хором отвечали мальчишки.
И не трое, а добрый десяток их помчался к березам – только босые пятки замелькали.
IV
Староста повел гостей к себе.
Кое-где из-под ворот на них лаяли собаки.
– Цыц вы, проклятые! – топал ногой на злых шавок староста.
– Не беспокойтесь, дяденька, пущай себе лают! – весело говорил Табаков. – Одной ли только деревни облают солдата на его веку собаки? Пустое!
Они подошли к большому дому старосты.
Староста хорошо попотчевал дружков.
Мальчишки-дозорные не сообщали ничего тревожного, и Черепковский с Табаковым сидели, отдыхая.
Степенный Левон Черепковский остался в красном углу за столом. Он курил, разговаривая с мужичками. В избу набилось много народу послушать солдатские рассказы.
А курносый Табаков пристроился со своим видавшим виды телячьим ранцем у окна, возле двери. Он приводил в порядок солдатское имущество.
Около него теснились женщины и девушки – невестки и дочери старосты.
У стола шел серьезный разговор – Черепковский рассказывал о французах:
– Ихний солдат, ничего не скажешь, храбер. Под пулями стоит смело, на картечь и ядра идет хоть бы что. И стреляет справно.
– Смотри ты, – покачал головой староста.
– А на штыки – слаб. Колет он не по-нашему, зря: торкает тебя в ногу или в руку, а то кинет ружье и схватит за грудки. И зубами рвет!
– Ах, паскуда!
– Волчья стать! – не выдержали слушавшие.
– Только храбер-храбер, да против нас не выстоит: нежен, душа хлипкая, известно – пан…
А Табаков в это время вел более веселый разговор.
– И что у тебя, служивый, тута? – спросила старостиха, наклоняясь над ранцем.
– В ранце, маменька, у солдата вся хозяйства, окромя сохи да жены, детей да бороны. Шильце-мыльце, белое белильце. Гребень да щетка да старая подметка. Воск да кресало, а денежек мало… – весело сказал обычную солдатскую присказку Табаков, вынимая из ранца полотенце с петухами. – Знаете, желанненькие, солдат, как придет куда на постой, допреж всего развешивает казенную амуницию. Вот попал солдат в ад. Набил в стену колышков, развесил свою сбрую, закурил трубочку, сидит, поплевывает и кричит на чертей: «Не подходи близко, аль не видите – казенная амуниция висит!» Нагнал на чертей страху. Не знают бесенята, что и делать, как от солдата отвязаться. И пришла их набольшему мысль забить в барабан. Солдат как услыхал «В поход!»,
Бабы и девки смеялись.
Черепковский сидел без дела недолго – выкурил трубочку и встал:
– Спасибо, хозяин, за хлеб-соль. А теперь пойдем посмотрим, скольки у нас людей и какая у них оружия. Что у тебя, Савелий, так весело? – спросил он, проходя мимо Табакова.
– Да вот, брат, у нас с хозяюшкой торг идет: тетеньке больно солдатской ранец пондравился. Она дает за него дочку да квочку. А я прошу еще коровку в придачу! – скороговоркой ответил Табаков.
– Бросай свой ранец, пойдем посмотрим, скольки у нас воинов.
Табаков быстро складывал свое разложенное на лавке имущество в ранец, говоря:
– Да ладно, я не в него, – кивнул он на уходившего с мужиками из избы Черепковского. – Вот поношу ранец еще годочков тридцать – даром отдам!.. Надо идтить ваших мужиков учить!
– Велика ли солдатская наука? – лукаво усмехнулась старшая старостихина дочка.
– Говоришь, невелика? – встал Табаков. – А ну-ка, скажи, где свету конец?
Девушка молчала, улыбаясь.
– В темной горнице – там свету конец! – выпалил Табаков и, подмигнув девушке, вышел из избы.
– Веселый, ловкий солдат! – говорили девки.
– А тот, носатый, настоящий командер: строг, не улыбнется, – оценивали бабы.
V
Черепковский собрал на улице всех партизан, чтобы посмотреть, какой отряд будет под его началом.
Когда стали строиться в одну шеренгу молодые и старые, бабы украдкой начали утирать слезы, словно их мужья и сыновья уже собрались на ратный бой. А девушки прыскали в кулак: им было потешно смотреть, как их отцы и дяди выстраивались, точно солдаты.
– Груня, глянь, глянь – дядя Софрон бегит! – смеялись они, показывая на спешившего к строю хромого мужика.
– У нас всякой сгодится, – сказал стоявший в сторонке среди баб Савелий Табаков. – В настоящую армию не берут не только лысых и косых, но даже разноглазых – у кого, скажем, один глаз серый, а другой карий. А мы непривередливы, всех возьмем.
– Это почему же не берут? – спросила с усмешкой молодая вдовушка.
– А из-за красы, милушка. Солдат должон быть как картинка, как орел. Чтоб молодки любили. Недаром поется: «Солдатушки во поход, у молодки сердце мрет…»
– А ну тебя, – лукаво отмахнулась от Табакова вдовушка. – У тебя, как говорится, мыши жернов проели! Одно слово – бахарь!
– Не веришь? Глянь-кось на меня аль хоть на мово дружка, – кивнул Табаков на высокого, носатого Черепковского, важно ходившего вдоль шеренги. – Чем не красавец?
Девчата еще больше зашлись от смеха.
А Черепковский, не подозревая, что говорят о нем, серьезно осматривал отряд и его вооружение.
Команда оказалась большая, да оружия – никакого: топоры, косы, вилы. Ружье нашлось одно – у кузнеца.