КУТУЗОВ
Шрифт:
«Нет, это не генералы. Похоже – лакеи».
Вон высунулась из палатки что-то жующая толстая рожа в белом колпаке.
«Должно, повар. Все евонный, Аполиёнов».
Верховые – ординарцы и адъютанты – драгуны, гусары, уланы скакали к холму и от холма с донесениями и приказами.
Пленные стояли уже с час. К ним присоединили еще трех русских гренадер, когда на них обратили внимание. К пленным подскочил какой-то вертлявый человек в мундире, вышитом золотом, и на чистейшем русском языке спросил:
– Какой
Пленные молчали.
Увидев, что у Черепковского разбита голова, он вроде посочувствовал:
– Никак ранен, любезный?
Черепковского разбирала злость: подлая твоя душа, продаешь родину за золоченый мундир!
– Что ты о нас печалишься? От смертухны и сам не увойдешь. Вот как потянут черти твою душеньку через ребра, тогда познаешь, как изменять родине! – ответил Черепковский и отвернулся.
Противно смотреть на мерзавца!
– Не, братки, я не русский, я природный француз, а только долго жил в Москве. А отвечать каждый должон: такой заведен порядок во всех армиях. Наши к вам попадут – их станут допрашивать, они должны отвечать всю правду…
– Пусть они отвечают, а мы не станем! – сказал Табаков.
В это время к пленным подскочил рыжеусый поляк в уланском мундире.
– Якего ты ест пулку? Сколько в пулку жолнеров? Кто з ваших генералов забиты? – строго спросил он у Черепковского.
Черепковский даже улыбнулся: это известный, это знакомый, это «пан». Дома, в Витебской* губернии, все помещики – поляки.
«Погоди, я ж тебе отвечу!» – подумал он.
– Паночек, а где бы тут сходить до ветру, чтоб не страмить генеральство? – прикидываясь дурачком, спросил поляка Черепковский.
Поляк рассвирепел. Он схватил Черепковского за грудки и, оглядываясь на холм, где сидел Наполеон, прошипел со злостью:
– Пся крев! Гицель! Лайдак! Твое счастье, что император близко, а то…
Он с силой отшвырнул от себя Черепковского и, ругаясь, отбежал вместе с французом к своим.
Через минуту к пленным подъехал молодой польский улан и скомандовал:
– Марш!
Подгоняя пленных тупым концом пики, улан погнал их к Доронину. Пленные шли и смотрели по сторонам. Их сердце радовалось: от линии боя в тыл несли и вели десятки раненых французских солдат и офицеров.
– Что, голубчики, аль, напоролись? – кивнул Табаков.
У Доронина Черепковский обернулся назад – посмотреть, как стоят наши, чья берет. Но за Шевардинскими высотами только подымался вверх густыми клубами сизый пороховой дым и воздух сотрясался от беспрерывного тяжелого, многоголосого гула орудий.
II
Пленных целый день продержали в поле за сожженной деревней Фомкино. Их набралось человек до ста, в большинстве пехотинцев. Кавалеристы и артиллеристы попадали в плен меньше.
Пленные с тревогой поглядывали на восток,
Русские солдаты беспокоились, устоят ли наши.
Настроение у пленных было невеселое. Им казалось: если они попали в беду, то дело вообще плохо. Они видели все в мрачном свете:
– Где там устоять? Эдакая силища!
– Что сила? Ай не видишь, сколько они раненых волокут? И подкреплений нет – одни обозы, – возражали более спокойные.
По виду обозных нельзя было сказать, что французы побеждают. Да и раненые, которых несли и везли с поля боя, что-то не очень хвастались успехами.
День проходил. Обозы оставались на прежних местах: стало быть, французы не сбили русских с их позиции у Бородина.
Под вечер пленных, не покормив ни разу за день, погнали к Гжатску.
– Не успели умереть за отечество, натерпимся в неволе, – сокрушался курносый Табаков. Всегда веселый, даже он приуныл.
– Помереть за родину никогда не поздно, – ответил Черепковский, шедший с ним рядом.
– Что толку-то помереть лишь бы как! – бурчал Табаков.
– А я разве советую тебе вешаться вон на той березе?
– А что же делать?
– Разбить конвой и бежать. Нас тут человек около сотни, а улан только десять.
– Надо подговорить людей! – оживился Табаков.
Черепковский и Табаков, незаметно переходя по рядам, стали подбивать товарищей, но соглашались не все.
– Не привел господь погибнуть в стражении, так, значит, нечего задаром и помирать: мы ведь без оружия, а у них вон и пики, и сабли, – сказал старик канонир.
С ним соглашались и высказывали примерно те же соображения многие.
– Лучше теперь пропасть, чем дожидаться, как заведут невесть куда и запишут в полк. Видал, кого меж ними нет – всякой нации. Думаете, все по доброй воле идут? И с нами тоже не больно станут разговаривать, – усовещивал малодушных Табаков.
Все-таки нашлось человек двадцать, решивших попытаться бежать из плена. Черепковский и Табаков собрали их возле себя.
– Теперь, Левон, ты будешь нам всем за командира, – сказал Табаков. – Делай как знаешь, а мы должны тебя слушать!
– Ладно, ребятки. Примечайте только дорогу! – ответил Черепковский.
В сумерки пришли в какое-то еще не сожженное и не покинутое жителями село. Пленных поместили в большом сарае. У двери оставили двух спешенных улан – остальные разбрелись по селу покормиться и пограбить.
Черепковский решил воспользоваться слабостью караула. Он сказал нескольким товарищам, чтобы они затеяли притворную драку, а сам приготовился напасть на караул.
Услыхав шум, улан с проклятиями и руганью смело раскрыл дверь и вошел в полутемный сарай.