Кукушата Мидвича
Шрифт:
— Детали могут меняться, но нечто в этом роде будет непременно, — вновь вступил мальчик. — И вы, и мы имеем единственную цель — выжить. Все мы игрушки в руках природы. Вас она наделила силой в коллективе, но обделила умственным развитием. Нас же сделала слабыми физически, но предоставила в наше распоряжение мощный умственный аппарат. А затем столкнула два наших вида лбами и сидит себе в сторонке, наблюдает, что из всего этого получится. Жестокий спор двух рас. Спор старый, как мир. Правда есть некоторые точки соприкосновения, но они какие-то нечеткие, размытые, — мальчик улыбнулся. — Зеллаби, к примеру, наш первый учитель… Да, так вот — мы, кажется, нашли возможность отсрочить серьезную схватку. Как раз об этом мы и собирались поговорить с вами.
20. Ультиматум
— Ну,
Девочка обдумала его слова.
— Хорошо, мистер Зеллаби, — согласилась она. Зеллаби ступил вперед. Теперь получилось. Он пересек невидимый барьер, остановивший его минуту назад.
— Совсем другое дело. Спасибо, дорогая, — он вежливо склонил голову и обратился ко мне: — Пойдемте, Гейфорд.
Мы углубились в лес, оставив ревностного стража тропинки беспечно болтать ногами и озирать окрестности.
— Одна из наиболее интересных для меня тем — взаимоотношения между коллективом и личностью, — завел речь Зеллаби. — Восприятие Детей безусловно индивидуальное, но вот мышление — коллективное. А чувства? Если один из них ест конфету, остальные получают такое же удовольствие? Не думаю. Хотя эти другие в результате должны получить представление, что конфета штука вкусная. И то же самое происходит при обучении. Фактически им достаточно, чтобы на моих лекциях присутствовали двое — остальные получают ту же информацию — так они обучаются. Однако они все поголовно посещают мои занятия. Содержание фильма можно передать, но само визуальное ощущение теряется. Именно поэтому они предпочитают видеть собственными глазами. Они ускользают от разговора на эту тему, но одно ясно — индивидуальное, личностное впечатление от будь то фильма или конфеты их удовлетворяет больше. Встает целая вереница новых вопросов.
— Может быть, — согласился я. — Что касается меня, то я по горло сыт самой проблемой Детей.
— О, — только и смог вымолвить Зеллаби. — Вы не открыли Америки. Здесь, в Мидвиче, все мы существуем этой проблемой.
— Мы здесь живем. А Дети — пришельцы в этом мире. — Не воспринимайте теоретические экзерсисы за непреложный факт, мой дорогой. Нам с детства вдолбили, что мы на Земле жили всегда, развившись из обезьяны. Единственное — мы не можем найти некоего утраченного звена эволюционной цепочки. И у нас нет никакого доказательства, что такое звено вообще существовало. Вот так. Что, вы можете осознать разницу между разными человеческими расами, якобы появившимися из одного источника? Мне, к примеру, понять это ну никак не удавалось. Точно так же я не понимаю какие такие черты определяют принадлежность к той или иной расе. Ну. там острова… Но на континентах, этих огромных цельных кусках суши. Ну, в некоторых случаях ощущается влияние климата. Хотя монголоидные признаки остаются неизменными от экватора до полюса. А бесконечная череда промежуточных типов, вроде бы существовавших до человека, и остатки которых наши археологи выкапывают в разных культурных слоях. Вот и подумайте, сколько поколений должно отделять нас от того момента, когда из одного общего предка возникли белые, красные, черные, желтые… Мы знаем намного больше об эволюции земноводных, нежели о развитии человека. Еще бог знает в какие стародавние времена мы имели полную генеалогию лошадей. Будь возможным выявление такого эволюционного дерева для человека, его бы уже давно сотворили. А у нас в руках непонятно что. Никакой полной эволюционной картины.
В течение получаса я выслушивал лекцию о неудовлетворительном исследовании генеалогии человечества, которую Зеллаби завершил извинениями, что не смог уложить теорию в пять-шесть предложений, как намеревался.
— Я надеюсь, однако, что вы уловили ход моей мысли, — завершил он.
— А если ваши предположения окажутся несостоятельными? —
— Не знаю. Но я не хочу принимать плохую теорию только потому, что нет лучшей. Из-за этого я и занимаюсь собственными изысканиями. Так вот, я не вижу чего-то шокирующего и непонятного в появлении Детей. Более того, я приравниваю это к появлению на сцене любой другой человеческой расы. Все они явились уже готовенькими и без четко прослеживаемой линии развития.
Такой вывод был совсем на Зеллаби не похож. И я предположил, что у него имеется собственная теория.
— Нет, — Зеллаби покачал головой и скромно добавил: — каждый человек обязан шевелить мозгами. Правда, иногда этот процесс не очень приятен. Для рационалиста типа меня очень неприятно думать, что на Земле существуют силы отнюдь не внешние, которые управляют ею. Иногда я воспринимаю наш мир этаким полигоном, местом для опытов. А почему бы и нет? Некто или нечто подбрасывает новый фактор «X» и смотрит, что из этого получится. Смешно вообразить, как Создатель наблюдает с лупой за созданием, оправдывающем его надежды, как вы считаете? Так сказать, определить насколько удачную модель он сотворил и насколько удачно эта модель превращает жизнь других моделей в ад. А? Я же говорил, что иногда способность мыслить может быть неприятной.
— Скажу вам, как мужчина мужчине: вы слишком много говорите и, при этом, несете много чепухи, хотя и стараетесь, чтобы все выглядело наполненным смыслом. Несколько неудобно для слушателя.
Зеллаби обиделся. — Мой дорогой друг, я всегда стараюсь говорить со смыслом. Такой вот у меня недостаток. А вам следует отличать форму и содержание.
— Мне лишь интересно узнать, есть ли у вас своя теория вместо отмененной вами теории эволюции?
— Вам, видать, не понравилось мое размышление о Творце. И мне оно, поверьте, не нравится. Но у этой посылки есть одно существенное достоинство — она не приемлема настолько, насколько приемлемо любое другое религиозное предположение. В слове «Творец» я совсем не обязательно подразумеваю некоего отдельно взятого индивидуума, реально метафизирующего абстракции… Скорее это будет некая группа. Мне даже кажется, что если какой-нибудь коллектив наших биологов и генетиков получил бы в свое распоряжение отдельный остров для исследований, они бы с величайшим интересом принялись экспериментировать с инстинктами самой Природы. Ну, а чем же еще, как не таким островом, является наша планета. Хотя, собственно, эти мои размышления отнюдь не теория.
Мы вышли на дорогу, ведущую в Онили. На подходе к городку со стороны Фермы показалась одинокая задумчивая фигура. Зеллаби окликнул, и Бернард остановился, отвлекшись от дум.
— У вас вид, будто доктор Торренс ничем вас не утешил, сказал Зеллаби, когда мы приблизились к полковнику.
— Я до него не дошёл, — ответил Бернард. — Дa теперь и нет нужды его беспокоить. Я поговорил с парой ваших Деток.
— С парой? — спросил Зеллаби. — Их всего двое…
— Ладно, ладно, принимаю вашу поправку. Я говорил со всеми Детьми. Но, должен сказать, в их разговорном стиле прослеживается влияние Зеллаби. Зеллаби довольно ухмыльнулся:
— Приятно знать, что имеешь образовательное влияние. Ну, и как вы поговорили?
— Если это можно назвать разговором, — сказал Бернард. — Меня проинформировали, так сказать. Я получил инструкции по передаче ультиматума.
— Вот так так, — присвистнул Зеллаби. — И кому?
— У меня нет особой уверенности, но, очевидно, кому-то, кто способен снабдить их воздушным транспортом.
Брови Зеллаби полезли вверх: — Куда?
— Они не сказали. Но, и так ясно, что куда-нибудь, где их не будут беспокоить.
И он вкратце пересказал свою беседу с Детьми.
— В общем, все сводится к одному, — резюмировал Бернард. — Их присутствие здесь — вызов властям, от которого уже нельзя уклоняться. Фактор их существования нельзя игнорировать. Однако, любое правительство, которое попытается иметь с ними дело и, в результате, потерпит фиаско, навлечет на себя огромные политические неприятности.
— Угу, — проворчал Зеллаби. — У Детей появилась настоятельная потребность в выживании. Чтобы потом доминировать в этом мире.