Чтение онлайн

Пульс мой резко участился, но я все еще стояла как будто парализованная, по-прежнему целясь из ружья туда, где за мгновение до того пролетала куропатка. Томас положил руку мне на плечо. Потом сходил и принес мой трофей – неплохую по размерам добычу, жирнее всех, кого нам удавалось добыть в предыдущие дни. Я почувствовала, как меня всю охватывает какая-то подростковая гордыня. Да что там говорить – ведь я и была тогда еще подростком.

Мы пришли на стоянку и приготовили дичь. На сей раз Томас ее сварил.

– Надо готовить по-разному, – объяснил он. – Здесь часто едят одно и то же.

Мне нравилась

эта улыбка, освещавшая его лицо, часто бывавшее хмурым.

– Завтра двинемся. Впереди еще долгий путь.

Я спросила сама себя: сколько времени мы бы еще оставались на той стоянке, не убей я ту куропатку. Полагаю, столько, сколько было нужно.

Наши тела сплелись под пристальным взглядом луны, и эхо любовных криков еще долго звучало, теряясь между деревьями. Это желание внизу живота, потребность в его ласках, не ослабевало никогда. Даже сегодня, хотя я всего лишь немощная старуха, оно так же сильно живет во мне. Наедине только с Пекуаками, как сейчас, я закрываю глаза, вдыхаю северо-восточный ветер и снова чувствую его внутри. Этот огонь – все, что мне остается от него, скоро он угаснет вместе со мной – и это печалит меня.

Каждый взмах весла уносил меня все дальше от прежней жизни и все явственнее приближал к жизни иной. Я, привыкшая болтать без умолку, училась слушать этот новый и древний мир и сливаться с ним.

Река Перибонка почти по прямой течет на север. Красные и желтые листья цветными пятнами ложатся на окружающую ее оправу из зелени. Когда температура становится ниже, вода мало-помалу приобретает оттенок глубокой синевы.

Если Томас видел, что я устала, мы на денек-другой останавливались. Я открывала для себя, как забрасывать сети, чтобы ловить рыбу, как переносить лодку, чтобы не пораниться, как бесшумно двигаться. Так, шаг за шагом, и тело и дух мои помаленьку приспосабливались к ежедневному движению кочевой жизни. Дни текли за днями, и даже представление о времени становилось смутным. Но с каждым утром свежий воздух щипал за щеки все сильнее, напоминая, что мы приближаемся к цели путешествия.

Опасные перевалы сперва стало слышно и только потом видно. Глухое эхо от их рева, доносящегося как будто из чрева земли, отражалось в горах и уносилось далеко в леса. Шум становился все неистовее, и уже в нескольких метрах от спуска чувствовалось, что воздух и растительность напоены и увлажнены.

Понемногу сквозь дождливую морось проступили очертания чудовища. Дракон, рыча от ярости, бился о скалы, оставляя за собой устрашающий водоворот.

Целое озеро обрушивалось в пустоту, с грохотом, от которого леденела кровь.

– Это прекрасно, да?

Томасу пришлось это выкрикнуть.

– Не… не знаю. Скорее ужасно.

– Нужно бояться мощной силы реки и поклоняться ей.

Паника парализует, а страх побуждает к мудрости. И этому мне тоже предстояло

научиться.

Томас направил лодку к берегу.

– Спать будем выше по течению, там, – сказал он, показывая на возвышавшуюся небольшую прогалину. – А завтра уже войдем в лес.

В его голосе послышался оттенок возбуждения. Мы уже добрались до земли семейства Симеон.

Это была последняя ночь только для нас двоих. На рассвете мы догнали остальную часть семьи. Несмотря на то, что я устала и переволновалась, грохот падающих вод не давал мне уснуть. Прогнать мои тревоги под силу было только его рукам, его крепким объятиям, его поцелуям.

Я легла на него, чтобы послушать, как сердца в наших телах бьются в такт. Обнимая, я гладила его крепкие мускулы, прижималась к его животу, сжав его бедра своими. Он жадно ласкал мои бедра и нежно целовал мои веки. Мы лежали, прижавшись друг к другу, в тепле нашего убежища. Потом он прошептал:

– Тшишатшитин.

Так впервые мужчина сказал мне: «Я люблю тебя».

Когда мы прибыли в зимний лагерь, мужчины уже ушли в лес, а женщины дубили шкуру оленя карибу. Палатки, поставленные в некотором отдалении друг от друга, выглядели как небольшая деревушка на вершине холма, нависавшего над озером.

Сестры Томаса, Кристина и Мария, встретили нас очень тепло. Мария заварила чай. Кристина, немного говорившая по-французски, подсела ко мне и принялась расспрашивать, как прошло путешествие.

Я, как могла, постаралась описать ей, какое ощущение свободы наполнило меня, когда мы спустили на воду нашу лодку. Моя золовка заметила, каким счастьем лучились и мое лицо, и взгляд ее брата. Любовь – то, что понятно всем, и неважно, на каком языке о ней говорят. Ее теплое чувство ко мне успокоило мои опасения чужачки, нежданной гостьи в замкнутом и разветвленном клане. То, что и она, и все остальные приняли меня к себе с такой легкостью, доказывало, насколько открытой душой обладало семейство Симеон. Не могу даже представить, как отнеслись бы жители Сен-Прима, если бы мой длинноволосый Томас вдруг вторгся в жизнь деревни.

А он, пока мы разговаривали, принялся разбивать лагерь на зиму. Нарубил елок, топором очистив их стволы от зеленой хвои, а потом заточил вершины, чтобы превратить их в опорные столбы.

Когда мы закончили с чаепитием, Мария потянула меня за рукав и повлекла куда-то. Я оказалась вместе с ней и Кристиной у туши карибу. Сперва они кремнем сняли с нее шкуру и подвесили ее. Потом, вооружившись терпением и лосиным ребром, выскребли так, чтобы жир впитался в ткани. После чего растянули шкуру на раме из березовых стволов, чтобы высушить, и наконец, намазав ее всю бобровым салом, погрузили в кипяток.

Для дубления мои золовки развели огонь, в который набросали сырых корней и коры красных сосен, чтобы шкура прокоптилась и густой дым сделал бы ее непромокаемой.

Я наблюдала и училась. Сколько же шкур я потом так обработала за всю свою жизнь? Даже и не вспомню, но тогда, внимательно следя за неторопливыми и уверенными действиями сестер Симеон, я, как малое дитя, приобщалась к древнему умению.

Томас закончил возиться с палаткой уже на закате. Он поставил ее немного подальше от других, на склоне, спускавшемся прямо к озеру.