Чтение онлайн

– Какая же из наших дам здорова?
– воскликнула Вонсовская, обводя презрительным взглядом зал.
– Подайте-ка мне руку и пойдем в гостиную.

В дверях они встретились с князем, который очень приветливо поздоровался с Вонсовской.

– Как вам Молинари, князь?..
– спросила она.

– У него весьма красивый тон... весьма...

– И мы будем принимать его у себя?

– Разумеется... в прихожей...

В несколько минут острота князя облетела все залы... Хозяйка дома вынуждена была внезапно покинуть гостей по причине

мигрени.

Когда Вонсовская, переговариваясь по дороге со знакомыми, вошла вместе с Охоцким в гостиную, то увидела, что панна Изабелла уже снова сидит с Молинари.

– Кто из нас оказался прав?
– спросила вдова, легонько хлопнув Охоцкого веером.
– Бедный Вокульский!

– Уверяю вас, что он не такой бедный, как панна Изабелла.

– Почему?

– Если женщины любят только тех, кто их не уважает, то моя кузина очень скоро будет сходить с ума по Вокульскому.

– Вы ему расскажете?..
– возмутилась Вонсовская.

– Ни за что! Я ему друг, и поэтому мой долг - не предупреждать его об опасности. Но я, кроме того, мужчина и, ей-богу, чуствую, что уж если между мужчиной и женщиной началась такого рода борьба...

– То проиграет мужчина.

– Ошибаетесь, сударыня. Проиграет женщина, причем будет разбита в пух и прах. Женщины всегда оказываются на положении рабынь, потому что льнут к тем, кто ими пренебрегает.

– Не богохульствуйте!

Воспользовавшись тем, что Молинари заговорил с Вывротницкой, Вонсовская подошла к панне Изабелле, взяла ее под руку и стала прогуливаться с нею по гостиной.

– Ты все-таки помирилась с этим наглецом?
– спросила пани Вонсовская.

– Он извинился.

– Так скоро? А обещал он по крайней мере исправиться?

– Я уж позабочусь, чтобы ему нечего было исправлять.

– Тут был Вокульский, - продолжала Вонсовская, - и как-то внезапно ушел.

– Давно?

– Когда вы сели ужинать; он стоял вот тут, в дверях.

Панна Изабелла нахмурилась.

– Милая Казя, - сказала она, - я знаю, к чему ты клонишь. Так вот, заявляю тебе раз и навсегда, что я не собираюсь ради Вокульского отказываться от своих симпатий и вкусов. Супружество - не тюрьма, а я меньше, чем кто-либо, гожусь для роли затворницы.

– Ты права, но все-таки хорошо ли ради каприза оскорблять такое чуство?

Панна Изабелла смутилась.

– Что же мне, по-твоему, делать?

– Это уж твое дело. Ты с ним еще не связана...

– Ах, вот что... теперь понимаю...
– усмехнулась панна Изабелла.

Мальборг и Нивинский, стоявшие у окна, наблюдали за обеими дамами в лорнет.

– Красивые женщины!
– вздохнул Мальборг.

– И каждая в своем роде, - прибавил Нивинский.

– А какую бы ты выбрал?

– Обеих.

– А я Беллочку, а потом... Вонсовскую.

– Как они жмутся друг к дружке, как улыбаются... Все затем, чтобы дразнить нас. Женщины на этот счет ловкие!

– А на самом деле могут ненавидеть одна другую.

– Ну, во

всяком случае, не в эту минуту, - закончил Нивинский.

К прохаживавшимся дамам подошел Охоцкий.

– А вы, кузен, тоже в заговоре против меня?
– спросила панна Изабелла.

– В заговоре? Никогда! С вами, сударыня, я могу воевать только в открытую.

– "Сударыня"? "Воевать в открытую"!.. Что это значит? Ведь войны ведутся с целью заключить выгодный мир!

– Я держусь иной системы.

– Правда?
– усмехнулась панна Изабелла.
– Так бьюсь об заклад, что вы сложите оружие, кузен: я считаю, что война уже объявлена.

– Вы ее проиграете, кузина, и даже там, где рассчитываете на полную победу, - торжественно ответил Охоцкий.

Панна Изабелла нахмурилась.

– Едем домой, Белла, - шепнула ей в эту минуту проходившая мимо графиня.

– Что же, обещал Молинари?..
– так же тихо спросила панна Изабелла.

– Я и не подумала его звать, - надменно отвечала графиня.

– Почему, тетя?..

– Он произвел неблагоприятное впечатление.

Если бы панне Изабелле сообщили, что Вокульский погиб из-за Молинари, великий скрипач нисколько бы не упал в ее глазах. Но известие о том, что он произвел дурное впечатление, неприятно поразило ее.

Она простилась с музыкантом холодно, почти высокомерно.

Несмотря на то, что знакомство ее с Молинари продолжалось лишь несколько часов, он живо ее заинтересовал.

Вернувшись поздно вечером домой, она взглянула на своего Аполлона, и ей показалось, что в чертах и осанке мраморного бога есть что-то общее с музыкантом. Она покраснела, вспомнив, как часто статуэтка меняла обличье; одно время она даже была похожа на Вокульского. Вскоре, однако, панна Изабелла успокоилась, решив, что сегодняшняя перемена - уже последняя, что все предыдущие увлечения были ошибкой и что если Апполон и мог кого-нибудь олицетворять, то лишь одного Молинари.

Ей не спалось, в сердце боролись самые противоречивые чуства: гнев, боязнь, любопытство и какая-то истома. Минутами она даже изумлялась, вспоминая, как дерзко вел себя скрипач. С первых слов он заявил, что она самая красивая из всех виденных им женщин; идя с нею к столу, он страстно прижал к себе ее локоть и признался ей в любви. А за ужином, невзирая на присутствие Шастальского и панны Жежуховской, он так настойчиво искал под столом ее руку. И... что ж ей оставалось делать!

Таких бурных чуств она еще никогда не встречала. По-видимому, он действительно влюбился в нее с первого взгляда, влюбился безумно, смертельно. Разве не шепнул он ей на ухо (это даже заставило ее встать из-за стола), что, не задумываясь, пожертвовал бы жизнью ради того, чтобы провести с нею несколько дней. "И как же он рисковал, говоря подобные слова!" подумала панна Изабелла. Ей не приходило в голову, что он рисковал самое большее тем, что будет вынужден удалиться до конца ужина.

"Какое чуство! Какая страсть!.." - мысленно повторяла она.