Кукла
Шрифт:
Время от времени скрипка звучала громче, тогда физиономия музыканта, стоявшего позади маэстро, расплывалась в восторге и по залу проносился легкий, быстро смолкавший гул. Среди торжественно важных мужчин и задумчивых, обратившихся в слух, замечтавшихся или дремлющих дам Вокульский разглядел несколько женских лиц со странным выражением: головы, в упоении откинутые назад, пылающие щеки, горящие глаза, полуоткрытые, вздрагивающие губы, словно они находились под действием какого-то наркотика.
"Страшное дело!
– подумал Вокульский.
– Что
Тут он оглянулся - и похолодел... Неподалеку от него сидела панна Изабелла, упоенная и разгоряченная более других. Он не верил своим глазам.
Маэстро играл с четверть часа, но Вокульский не слыхал ни звука. Он очнулся, лишь когда раздался гром аплодисментов. Потом снова забыл, где находится, хотя отлично видел, как Молинари шепнул что-то на ухо Жежуховскому и как тот, взяв его под руку, представил панне Изабелле.
Она приветствовала скрипача румянцем и взглядом, полным неописуемого восхищения. Как раз в эту минуту пригласили к столу; маэстро тотчас подал ей руку и повел в столовую. Они прошли мимо Вокульского почти вплотную, Молинари даже задел его локтем, но оба были так поглощены друг другом, что панна Изабелла не заметила Вокульского. Потом они уселись вчетвером за столик - Шастальский с панной Жежуховской и Молинари с панной Изабеллой, и видно было, что им очень уютно.
Вокульскому опять показалось, что с глаз его спадает пелена, за которой он видит совсем иной мир и иную панну Изабеллу. Но в тот же миг он ощутил нестерпимую боль в груди; в голове у него помутилось, нервы были неимоверно напряжены. Испугавшись за свой рассудок, он поспешно вышел в переднюю, а оттуда на улицу.
– Боже милосердный!
– шептал он.
– Сними же с меня это проклятье!
В нескольких шагах от Молинари, у миниатюрного столика, сидели Вонсовская и Охоцкий.
– Моя кузина решительно перестает мне нравиться, - сказал Охоцкий, глядя на панну Изабеллу.
– Вы видите?
– Уже час я смотрю на нее, - отвечала Вонсовская.
– Но, кажется, и Вокульский что-то заметил, потому что даже переменился в лице. Жаль мне его.
– О, за Вокульского можете не беспокоиться. Правда, сейчас он побежден, но когда наконец прозреет... Такого веером не убьешь.
– Тогда может произойти трагедия...
– Никакой, - возразил Охоцкий.
– Люди сильных страстей опасны, когда у них ничего нет в резерве...
– Вы имеете в виду эту... как ее... пани Ста... Стар...
– Боже упаси, там ничего нет и никогда не было. К тому же для влюбленного мужчины другая женщина не является резервом.
– Так что же?
– Вокульский - человек незаурядного ума, и ему известно замечательное изобретение, осуществление которого могло бы перевернуть весь мир.
– Вам оно тоже известно?
– Я знаю, в чем его сущность, и видел доказательство его существования, но не знаю подробностей. Клянусь, - воскликнул Охоцкий, воодушевляясь, ради подобного дела можно пожертвовать
– Значит, вы и мною пожертвовали бы, неблагодарный?
– А разве вы моя возлюбленная?.. Я ведь не лунатик.
– Но вы меня любите.
– Может, еще скажете - как Вокульский Изабеллу?.. И не собираюсь... Хотя в любой момент готов...
– В любой момент вы готовы на грубость. Но... тем лучше, если вы не любите меня.
– И даже догадываюсь почему. Вы неравнодушны к Вокульскому.
Вонсовская вспыхнула; она так смешалась, что уронила на пол веер. Охоцкий поднял его.
– Я не хочу разыгрывать перед вами комедию, несносное вы существо! ответила она, помолчав.
– Он и в самом деле не безразличен мне, и потому... я стараюсь всеми силами, чтобы он добился Беллы, раз уж... этот безумец любит ее.
– Клянусь, среди всех знакомых мне дам вы единственная женщина, которая чего-нибудь стоит... Но довольно об этом... С тех пор как я узнал, что Вокульский любит Беллу (а как он ее любит!), моя кузина производит на меня странное впечатление. Раньше я считал ее необычайно интересной, а сейчас она кажется мне пошлой, раньше - возвышенной, сейчас - ничтожной... Правда, так кажется мне только минутами, причем спешу оговориться, что могу ошибаться.
Вонсовская улыбнулась.
– Говорят, когда мужчина смотрит на женщину, дьявол надевает ему розовые очки.
– Но иногда и снимает их.
– Что бывает довольно мучительно. Знаете что, - прибавила Вонсовская, поскольку мы с вами почти родня, давайте перейдем на "ты"...
– Нет уж, спасибо.
– Почему?
– Я не собираюсь быть вашим поклонником.
– Я предлагаю вам дружбу.
– Вот именно. Это мостик, по которому...
В эту минуту панна Изабелла порывисто поднялась со своего места и подошла к ним; она была взволнована и возмущена.
– Ты покидаешь маэстро?
– спросила ее Вонсовская.
– Это просто наглец!
– ответила панна Изабелла голосом, в котором слышался гнев.
– Очень рад, кузина, что вы так быстро раскусили этого полишинеля, заметил Охоцкий.
– Не угодно ли посидеть с нами?
Но панна Изабелла, бросив на него уничтожающий взгляд, заговорила с Мальборгом, который как раз подошел к ней, и удалилась в зал.
В дверях она глянула из-за веера на Молинари, который весело беседовал с панной Жежуховской.
– Мне кажется, любезный пан Охоцкий, что вы скорее станете нашим Коперником, чем научитесь осторожности, - сказала Вонсовская.
– Как можно при Изабелле называть этого господина полишинелем?
– Да ведь она сама назвала его наглецом!
– И все же она интересуется им.
– Ну, только, пожалуйста, не дурачьте меня. Если она не интересуется человеком, который ее боготворит...
– То как раз будет интересоваться тем, кто ее не уважает.
– Влечение к острым приправам - признак испорченного здоровья, заметил Охоцкий.