Круглая дата
Шрифт:
– Бабушка, а расскажите про наших родителей, – попросил в наступившей тишине кто-то из младших чинов.- Вы, наверное, всех в селе помните…
– Еще чего! – сказала Старуха. – Это же день рождения, а не поминки!
Но день рождения Полковника все равно получался грустным, да он и не мог быть иным. Время настало такое – не очень веселое… По всей стране, бывшей некогда единой,
И все-таки, когда Старуха, хлопая в ладоши, запела полузабытые веселые песни, а ребята пустились плясать, Полковник забыл обо всем на свете: и о вчерашнем неудачном бое, и о привкусе чужой крови на своих губах после рукопашной, и о том, что предстоит еще один день нескончаемой войны…
Вдруг взгляд Полковника упал на раскрытое окно, и волосы на его нестриженой голове поднялись дыбом: из окна глядело на него мертвое лицо маленькой рыжей девочки… Полтора года назад Полковник своими руками пристрелил такую же грегорскую девчонку как вражескую шпионку. Ребята из передового дозора поймали ее у самых туанских заграждений, но девочка, плача, все твердила, что искала грибы и заблудилась в лесу… Неужели теперь это был ее призрак?!
Быстрая реакция не раз спасала Полковника в бою. Вот и сейчас, крикнув: "Ложись!", он выдернул чеку из гранаты и швырнул подарок Старухи за окно…
Когда дым после взрыва рассеялся и прошел звон в ушах, ребята выбежали из дома, на всякий случай пригибаясь и держа наготове оружие. Но в саду никого не оказалось. Только под окном лежала куча чего-то страшного и кровавого, покрытого обгорелыми лохмотьями ткани в горошек…
Платье в горошек в селе носила одна только Белка. Полковник хорошо знал эту девочку. Она была на целых два года младше его и часто приходила к Старухе учиться грамоте.
Ничего не сознавая, Полковник нагнулся и поднял с земли большую рыжую
– "Пал-ков-ни-ку в па-да-рок атБел-ки", – прочла вслух Старуха через плечо внука и беззвучно заплакала.
Совершенно некстати Полковник вдруг вспомнил, что точно так же она плакала из-за Очкарика… Вообще-то Очкарик никогда не носил очков. Его звали так потому, что он, единственный из всех мальчишек, ходил вместе с девчонками к Старухе на уроки грамоты. До поры до времени Полковник терпел отсутствие Очкарика в отряде, но когда их чуть не перестреляли по одному вражеские снайперы у Лысой Горы, он вышел из себя и устроил образцово-показательный "расстрел труса и дезертира" перед строем своих бойцов… Губы у Очкарика, помнится, перед смертью стали белые-белые, а Старуха, когда узнала о случившемся, попыталась было нещадно выпороть Полковника ремнем, но он пригрозил ей пистолетом, и тогда она заплакала и плакала почти без перерыва несколько дней, пока в очередном бою Полковника не ранили в плечо…
Тогда Очкарик, теперь Белка… Полковник слепо поглядел на своих дружков-подчиненных. "Кого из них я укокошу случайно или нарочно завтра?", вдруг спросил он сам себя, и от этой мысли ему стало совсем скверно. Рука его сама собой потянулась к кобуре… "Да будь все проклято! – стучало у него в голове – а может быть, он кричал это вслух, не слыша своего голоса. – Будь проклята эта война! Будь проклята эта ваша кровная месть! Будьте вы прокляты, грегоры! И будь я тоже проклят, потому что я не могу так больше!"…
Застрелиться, однако, он не успел. За селом, где были расположены передовые дозоры, вдруг началась беспорядочная пальба из разных видов оружия, и Полковник понял, что это атакуют грегорские мальчишки и что надо отбивать эту атаку, иначе остаткам туанского народа – старикам и детям – придет конец…
Поэтому он вытер мокрые от слез щеки и глаза, сжал покрепче рукоятку пистолета и скомандовал своим ребятам, в ожидании глядевшим на него:
– За мной, отряд! Вперед!..