Круглая дата
Шрифт:
И они вырвались из окружения, опомнившись только в лесу. Полковник с трудом перевел дух и оглядел себя. Одна штанина была порвана, и по ноге текла красная струйка, но боли он не чувствовал – значит, его царапнуло слегка, а на руках и почему-то даже на губах ощущалась липкая кровь – то ли своя, то ли чужая…
За Полковником брели остатки отряда – их оказалось меньше, чем он думал. Кто-то натужно кашлял, отплевывая кровь из легких, кое-кого тащили под руки. От удара прикладом у Лейтенанта текла кровь из ушей, носа и рта. Глядя себе под ноги с очумелым видом, он что-то непрерывно шептал.
– Ты чего, Лейтенант? – спросил
– Убили, – наконец, выговорил Лейтенант. – Их всех убили…
– Кого? – не понял Полковник.
– Коротышку… И Зяблика… Всех этих… новеньких…
Полковнику почему-то захотелось ударить Лейтенанта, но он только сглотнул комок слюны, смешанной с песком, и скомандовал:
– А ну, построились как положено!..
Перед входом в село Полковник назначил дозорных, распорядился доставить по домам раненых и распустил отряд. Все вроде было сделано, но ему почему-то казалось, будто он что-то забыл…
Ночь прошла спокойно, только в развалинах лаяли бродячие псы да где-то в поле пару раз пальнули из самострела: скорее всего, это развлекались дозорные, чтобы не заснуть.
Когда Полковник проснулся, через подслеповатое, заклеенное целлофаном и заколоченное фанерой окно в комнату лился призрачный летний рассвет. За домом – там, где находились могилы родных, – насмешливо каркали вороны, которых еще не успели пустить на суп.
На кухне ожесточенно гремела посуда – Старуха уже была на ногах. Лежа на топчане, Полковник рассматривал два родных до боли лица на пожелтевшей фотографии, висевшей в рамочке на стене. Это у него стало своего рода утренней традицией, только почему-то память предательски подсовывала ему эти лица мертвыми, со страшными резаными и колотыми ранами и ожогами от сигарет… Такими он видел эти лица во время Большой Резни. Всего три года назад – но казалось, будто с той поры прошла целая вечность…
Интересно, подумал вдруг Полковник, а что, если грегоры тоже вот так, как я, глядят на портреты своих родичей?… Ему почему-то стало не по себе от этой мысли и, чтобы прогнать ее, он вскочил и стал заниматься утренней разминкой, хотя все тело после вчерашней кампании ныло, а рана на бедре начинала воспаляться.
Старуха вошла и долго наблюдала, как он рассекает кулаками воздух. Прядь седых волос свисала ей на глаза, но старуха, не поправляя ее, все стояла и молча глядела на Полковника.
– Как успехи? – наконец спросила она. – Сколько?…
Полковник понял, что она имеет в виду.
– Троих, – буркнул он, стараясь не глядеть ей в глаза.
– - Двоих – из пистолета, а одного -- ножом…
Старуха прикрыла глаза, подсчитывая мысленно, скольких грегоров он еще должен убить, чтобы отомстить за всю родню. Потом вздохнула и сказала:
– Иди завтракать, внучек, уже все готово.
Полковник так рассердился, что сбился с ритма приседаний:
– Ба, ну сколько раз я просил тебя, чтобы ты называла меня как положено?!..
Старуха свысока поглядела на него.
– Полковником, что ли?- осведомилась она. – Полковником был твой дед, пусть ему будет земля пухом… А ты для меня – еще мальчишка, сопляк!… Вот расквитаешься за всех наших – тогда я буду считать тебя мужчиной… Только… убьют ведь тебя, дурачок!
Она вдруг всхлипнула. Полковник разозлился, хотел заорать на Старуху,
Стол был накрыт не в кухне, как обычно, а в большой комнате. Полковник замер от удивления, увидев белоснежную скатерть и красивую фарфоровую посуду – наверно, из недр старухиного сундука. А какие вкусные вещи были на столе! Банка с молоком (и где она его только достала, подумал Полковник: последний раз он видел корову и коз, когда был еще маленьким), разные закуски из листьев щавеля, лопуха и крапивы, а самое главное – ну и чудеса! – румяные лепешки из мякинной муки! Да ведь Старуха потратила свои самые неприкосновенные запасы! Что это она так разошлась?
И тогда он, наконец, понял, какая мысль ему вчера не давала покоя: сегодня у него был день рождения!
Старуха обняла его сзади за острые плечи.
– Поздравляю, внучек, – сказала она, едва приметно улыбаясь,-А ты думал, если сам забыл, то и я забуду?
– Подожди, подожди, – пробормотал Полковник, высвобождаясь из объятий Старухи. – Надо же пригласить кого-нибудь… ну, чтобы отметить как положено… Так ведь?
– Придут к тебе гости, никуда не денутся, – усмехнулась Старуха. – Я еще вчера всем бабкам про твой день рождения говорила, так что гости твои с раннего утра уже возле дома околачивались, пока я не прогнала их одеться как следует…
Первым к ним заявился Лейтенант. Голова у него была перевязана, одежда была старательно вычищена. В подарок Полковнику он принес коробку автоматных патронов из своего НЗ. Пули были с хитростью: попав даже в руку или ногу, они делали человека калекой.
Потом пришел Сержант с рукой на перевязи и подарил Полковнику острый, как бритва, кинжал, захваченный им в качестве трофея в недавнем рукопашном бою с грегорами.
Но больше всего Полковнику понравился подарок Старухи. Это была настоящая граната-"лимонка" – увесистая, тускло-матовая, со множеством граней и с серебристым кольцом чеки. Молодец, Старуха, знала, что ему дарить: гранат давно уже нигде не было. И где она ее только прятала, в сундуке своем, что ли?..
Когда набралось человек десять гостей, Полковник приказал садиться за стол.
– Кто будет произносить тост?
– строго осведомилась Старуха, уже успевшая облачиться в бархатное платье, пахнущее нафталином.
Все молчали, потому что никто не знал, что такое "тост".
– Тогда скажу я, – заявила Старуха и поднялась, держа в руке чашку с молоком. – Сегодня моему внуку исполняется десять лет… Круглая дата!
Она вдруг замолчала и зачем-то вытерла уголком платка глаза.
– Давайте же выпьем за именинника и за нашу победу!
– после паузы провозгласила она уже окрепшим голосом.
Все зашевелились и стали шумно чокаться чашками. В памяти еще сохранилось смутное представление, что у взрослых было так заведено.
– А мне стукнет десять лет в следующем году! – громко объявил Лейтенант. – А тебе когда, Сержант? Тебе сейчас сколько лет?
Сержант так смутился, что уронил с колен свой автомат.
– Я… я не знаю, – выдавил он. – Я бы знал, честное слово, но из родни у меня никого не осталось, и я…
– Восемь тебе, восемь, – авторитетно заявила Старуха. – Я же помню, что грегоры твоего отца в Гнилой Лощине подстрелили, когда твоя мать-покойница на седьмом месяце ходила… Из-за эгого она и разродилась тобой раньше срока, бедняжка!..