Криптия
Шрифт:
– Ну, украли. – В голосе Шуаса послышалось едва различимое раздражение.
– Так ты ночью шлялся, потому что покражу искал?
– Ты что, спятил, слепошарый?
– Я-то думал, мне это приснилось все, оттого и молчал – мало ли, засмеют.
– Что ты видел, старик, говори! – приказал Варинхарий.
– Мне добрая хозяйка в доме ночевать позволила, не на конюшне. Комнатенки, ясно, не выделила, денег у меня нет, а так, к кухне поближе, но мне больше и не надо, главное, тепло и под крышей…
– Не тяни, старый проходимец!
На
– Вот проснулся я посередь ночи, старый ведь, кости ломит, и смотрю – он от черного хода, от двора то есть, к лестнице идет. Я и решил – снится, мол, кто же сейчас нагишом расхаживать-то будет, холодно же, а он как есть, в чем матушка родила, пузатый, аж жиры трясутся, да еще и мокрый… повернулся я на другой бок и снова задремал.
Это был настоящий праздник. Торжество справедливости. Конечно, Варинхарий собирался вытрясти из старика что-нибудь пользительное, но такой удачи даже он не ожидал. Полновесное свидетельство!
Впрочем, Шуас так не считал.
– Добрые люди, кого вы слушаете! Он же не видит ни черта, да и сам же сказал, что ему все спьяну привиделось, а теперь этот сонный бред он клеветой на честного человека рушит.
– Если бы старик хотел кого-то оклеветать, он бы не оговаривал, что считал увиденное сном, – четко произнес Варинхарий.
– Верно, – согласился Гордиан.
Опущенная рука Торка с мечом вновь взметнулась, лезвие уперлось в грудь купца. Но тот не сдавался.
– Да мало ли кого он там видел? Темно же было, а он почти слепой!
– Он видел голого человека. И мокрого. А голым в холодную ночь мог пройти лишь тот, кому по-быстрому пришлось снять одежду. Она выдавала убийцу. Ты закопал ее в конюшне, потом у колодца смыл с себя кровь – потому и был мокрый, когда вернулся. Слуги на тебя внимания не обратили – у них там веселье вовсю шло, а ежели кто и заметил, как кто-то нагишом мимо прошмыгнул, так от своих не отличил. А поутру ты уехать собирался – кто ж перед этим одежду в стирку отдает?
Варинхарий снова был на коне. Временное помрачение, невесть как застлавшее мозги не только ему, но и всем присутствующим, враз улетучилось. Он способен был трезво рассуждать, мыслить разумно и убеждать собеседников.
А главное – он не ошибся. Он нашел убийцу.
– Рох, Саки, сюда, помогите Торку связать мерзавца. А ты, одноглазый, тоже пленного не отпускай. Может, он в сговоре с господином был.
Как всегда в таких случаях, возник насущный вопрос – чем вязать? Но он разрешился быстро. Боболон, не дожидаясь хозяйкина понукания, притащил веревки из кладовой при кухне. Каким бы мелким мерзавцем ни был Бохру, он был собратом-слугой, кухарь его жалел и не прочь был внести свой вклад в поимку убийцы.
Азат, против ожидания, не сопротивлялся – Эрке, казалось, даже был разочарован тем, что так быстро управился. А вот Шуас, хотя
– Вы еще пожалеете… пожалеете, сучьи дети… кровавыми слезами заплачете, и скоро…
Клиах, который все время подглядывал за происходящим из-за двери своей комнаты, наконец счел возможным высунуться, рассудив, что опасность для его персоны миновала. Недоуменно вопросил – и совершенно неуместно, по мнению Варинхария:
– Но зачем, зачем ему надо было убивать несчастного мальчишку? Неужто нет других способов получить удовольствие?
Шуас, бившийся в руках Торка и Роха, как ни странно, вопрос расслышал и заорал сорванным голосом:
– Зачем?! Чтобы спасти вас, проклятые дураки! Спасти всех… а теперь уже поздно…
Его голова откинулась на плечо, глаза закрылись, толстые щеки подрагивали, изо рта пошла пена.
Саки с испугом отскочил, вытер замаранные руки о штаны.
– Ой! Припадочный…
– Прикидывается, – отозвался Эрке. Он опустил упакованного Азата на пол, как вязанку дров, и мог наконец размяться.
Варинхарий не был уверен, согласен ли он с утверждением бельмастого. Поведение Шуаса вполне доказывает, что тот не в своем уме и припадок может оказаться настоящим.
А с другой стороны, замечено, что Шуас – отличный притворщик. Ничего, здесь вам не большой город, где безумие может послужить причиной для того, чтобы суд передал виновного в руки жрецов. Здесь мы сами – правосудие.
– Господин Эльго, желаете ли вы принять участие в допросе?
– А зачем? – угрюмо отозвался Гордиан. – Он уже сознался в убийстве.
– Это верно. Сознался. Нам теперь и свидетель не очень-то нужен. Но порядок есть порядок. Нужно провести допрос, хотя бы для того, чтобы узнать, был ли слуга соучастником преступления и скольких людей нам завтра казнить – двух или одного. Вы – высшее здесь должностное лицо. Впрочем, если эта обязанность вас утомляет, я справлюсь и сам.
Он предполагал, что Гордиан откажется. Армейские не то чтоб питают отвращение к допросам, напротив, зачастую они на это мастера, но одно дело – пытать шпионов и пленных, другое – допрашивать штатских преступников да еще сумасшедших.
– Верно. Надо вызнать. И утром покончить с этим. А то уж и так мы все здесь задержались.
Ночь накатилась, но почти никто не ушел спать. Кроме тех, кто был занят допросом (с той или другой стороны), постояльцы, слуги и хозяйка сидели в зале. Только Огай с подручным вернулись в конюшню, и Боболон, изготовивший-таки ужин, гремел чем-то на кухне, чтоб отвлечься.
Отвлечься, по правде говоря, хотелось всем. От мыслей о том, что сейчас происходит наверху, и о бедном Бохру, чьи останки так и лежали в погребе – было решено схоронить назавтра, после того, как будет свершена казнь.