Чтение онлайн

– О да! Я не знаю всех подробностей, но он отдал именно такие распоряжения, которые были немедленно выполнены. Золотое сердце у герра Виттенбаха, он столько делает для немцев Нью-Йорка, для общины…

Услышав звук распахнувшейся двери, она замолчала и с самым почтительным выражением лица прямо-таки вытянулась по струнке на манер прусского гренадера. Бестужеву даже любопытно стало – нешуточное уважение ей внушает неведомый герр Виттенбах… Припомнив, что он, собственно, не какой-то призреваемый из милости бедолага, а инженер с европейской известностью, Бестужев постарался придать себе вид не вызывающий, но достаточно независимый – насколько это возможно для человека в унылом больничном халате и разношенных пантофлях на босу ногу. И с любопытством уставился

на дверь.

Да, это, безусловно, персона!

Вошел человек довольно пожилой, осанистый, с апоплексически красным лицом, густыми седыми усами, в отлично сшитом, весьма консервативном костюме из дорогого сукна, с массивной, едва ли не в аршин, часовой цепочкой поперек жилета в мелкую серую полоску. В одной руке он держал шляпу, в другой – пухлый кожаный портфель – каковые предметы, в секунду окинув взглядом помещение, непринужденно положил на больничную тумбочку.

Фройляйн Марта взирала на него с несказанным почтением, да и Бестужев оценил загадочного незнакома должным образом. Тот ничуть не чванился, не задирал носа – но от него издали веяло той спокойной, властной уверенностью в себе, что свойственна людям, достаточно давно пребывающим на вершине общественной пирамиды. Уверенностью человека, прекрасно знающего, что одного его слова или небрежного мановения пальца достаточно, чтобы, пользуясь словами классика, пришли в неописуемую поспешность сорок тысяч одних курьеров. «Серьезный дядюшка», – подумал Бестужев. Ему встречались подобные среди сибирских миллионщиков – но тем была свойственная этакая чисто российская непосредственность, удивляющая иностранцев. А загадочный герр Виттенбах был по-европейски основателен.

Через секунду на лице вошедшего расцвела самая обаятельная и дружеская улыбка, он двинулся к Бестужеву, форменным образом раскрыв объятия. Бестужев вежливо поклонился.

В самый последний миг, однако, незнакомый решил не уподобляться героям сентиментальных романов: всего-навсего взял Бестужева за плечи и встряхнул, самую чуточку, крайне деликатно, что было вполне по-мужски, выражало сочувствие и ободрение. Отступив на шаг, присмотрелся:

– Да, хотя доктор Земмельгоф и заверяет, что с точки зрения медицины вы совершенно здоровы, Лео… позвольте вас так называть попросту, я ведь вам в отцы гожусь… вид у вас тем не менее изрядно осунувшийся. Вполне понятно, если вспомнить, что вам пришлось пережить… – он передернулся без всякого притворства. – Ледяная пучина, геенна сущая, сотни погибших… Эти англичане, чтоб их черт побрал… На германском пароходе, я уверен, ничего подобного не могло случиться. Это же так очевидно с точки зрения немецкого порядка: число мест в спасательных шлюпках должно соответствовать числу пассажиров… Эти англичане, заносчивые и самовлюбленные…

– О да, – сказал Бестужев, тоже с искренним чувством. Один бог ведает, как там обстоит на море с хваленым немецким порядком, но в любом случае английские пароходы вызывали отныне у него стойкую идиосинкразию. Не везло ему на английские пароходы, сначала «Джон Грейтон», потом «Титаник»…

– Что же мы стоим?

Немец не вкладывал ни во взгляд, ни в скупой жест никаких особенных эмоций, он попросту повел глазами, сделал незначительное движение рукой – но фройляйн Марта, почтительно подставив ему шаткий больничный стул, сделала книксен и проворно покинула палату.

Бестужев тоже сел, повинуясь тому же скупому жесту.

– Мое имя Конрад Виттенбах, и я, смело можно сказать, пользуюсь некоторым влиянием в немецкой общине Нью-Йорка, – непринужденно сказал гость. – Еще до того, как были опубликованы списки уцелевших и погибших пассажиров «Титаника», наши люди озаботились судьбой плывших на нем немцев – святой принцип землячества и крови, вы же понимаете… Вы – подданный австрийского императора, но немец всегда остается немцем, верно?

– О да, – сказал Бестужев.

– Очень быстро в списках уцелевших обнаружилось ваше имя, и я,

узнав, куда вас поместили, велел перевезти вас сюда. Нет, я не хочу сказать, что госпиталь Святого Бернарда так уж плох, но он, так сказать, общедоступен. Мне подумалось, что здесь, в больнице немецкой общины, среди единоплеменников, вы будете чувствовать себя не в пример лучше.

– О да, – сказал Бестужев. – Я вам так благодарен…

– Пустяки, – сделал энергичный жест Виттенбах. – Германец для германца в черный день… Забыл, как там дальше в этом стихотворении, но это и неважно, пожалуй… Я был так рад узнать, любезный Лео, что вы уцелели! Мы здесь о вас наслышаны, не удивляйтесь. Дело даже не в том, что умный предприниматель должен следить и через океан за развитием науки и прогресса в Европе. Как немец, я еще обязан не упускать из виду любые проявления германского гения, в любых областях. А вы – гений электротехники. О, не делайте столь смущенного лица! Скромность, конечно, украшает человека, но и цену себе нужно знать, хе-хе. Принижать себя тоже не годится. О вас шумела европейская пресса, мы здесь ее читаем…

Он расстегнул свой портфель, извлек целую кипу тщательно сложенных газетных вырезок, большей частью предварявшихся огромными заголовками сенсационного содержания. Иные из этих вырезок и Бестужев читал в Петербурге, в Генеральном штабе, готовясь к поездке в Вену, – кто же знал, что поездка окажется столь длинной, приведет его на другой конец света да вдобавок еще и не завершилась…

– Надобно вам знать, что я не инженер, не ученый и к электротехнике имею, как бы это выразиться, косвенное отношение, – доверительно продолжал Виттенбах. – Больше вам скажу: я до сих пор не могу уразуметь, что это за штука такая – электричество. Для меня оно имеет что-то общее со сказочными чудесами наподобие волшебных мечей или другой какой колдовской утвари – нечто невидимое, неописуемое, струящееся по проводам, моментально дающее о себе знать, стоит повернуть выключатель или рубильник… Когда я был мальчишкой, все это только начиналось, но смотрите, какой размах приобрело – трансконтинентальный телеграф, электрическое освещение, даже электрические автомобили… Впрочем, вам– то что рассказывать, вы ведь специалист…

Бестужев придал лицу скромно-значительное выражение. В его положении лучше было побольше слушать и поменьше говорить.

– Как я уже говорил, я деловой человек, – продолжал Виттенбах. – Для делового человека, простите за откровенность, гораздо важнее уметь извлекать пользу из новомодных изобретений, нежели пытаться проникнуть умом в их сущность. А зачем, собственно? Достаточно знать, что они могут принести выгоду…

– Я, кажется, начинаю понимать, герр Виттенбах, – сказал Бестужев, тщательно подбирая слова. – Ваш деловой интерес лежит в сфере электротехники?

– В том числе, мой друг, в том числе… Я, знаете ли, занимаюсь и зерном, и железнодорожными перевозками… и являюсь совладельцем нескольких электротехнических предприятий. Электрические лампочки, трансформаторы, оборудование для телеграфных и телефонных станций… Но здесь имеются свои сложности… Вы, я уверен, легко меня поймете. Я составил представление о вас, как о деловом человеке, так о вас писали…

Бестужев легонько пожал плечами с выражением лица, которое можно было истолковать как угодно – в том числе и как легкую улыбку делового человека, знающего себе цену.

– Ох, простите, – словно бы спохватился Виттенбах. – Я так напористо перешел к делам… Совсем забыл поинтересоваться: быть может, вас должны были встречать родственники, друзья, деловые партнеры? И вы хотите теперь с ними связаться?

Положительно, в его глазах были напряжение и тревога. Не оставалось сомнений, что это хваткий делец, умеющий владеть собой, – но Бестужев как-никак был опытным жандармом и неплохо выучился читать по лицам потаенные мысли…

– Нет, что вы, – сказал он. – У меня здесь ровным счетом никого нет, я ехал в совершеннейшую неизвестность, надеялся, что и в одиночку, без протекции и связей не пропаду…