Ковбой
Шрифт:
– Итак, мой мальчик? – произнесла фройляйн Марта своим обычным тоном, удивительно сочетавшим ласковость и повелительность.
Спорить с ней было все равно что безусому новобранцу перечить старослужащему унтеру. С тяжким мысленным вздохом Бестужев взял стакан и под материнским взором сиделки одолел его содержимое, разумеется, не ощутив двойной порции коньяка.
– Прекрасно, мой мальчик, – расплылась в улыбке строгая сиделка. – Отдыхайте пока, доктор отдал соответствующие распоряжения, так что вскоре вам предстоит нас покинуть…
Прежде чем покинуть палату, она легонько потянула носом воздух, глянула на закрытую форточку, погрозила Бестужеву пальцем с ласковой укоризной, но разноса не последовало – за это, видимо, следовало благодарить
Окно выходило на скучный пустой дворик, украшенный лишь какими-то сараями, по которому изредка проходили с крайне деловым американским видом больничные служители, а по другую его сторону, заслоняя от наблюдателя весь окружающий мир, высилось столь же скучное здание казенного облика – вероятнее всего, опять-таки принадлежавшее больнице. Волком хотелось выть от столь унылого пейзажа.
Бестужев аккуратно выпускал папиросный дым в форточку. Собственно говоря, не только никакой вовсе не Бестужев, но даже и не Иоганн Фихте. Незадачливому господину Фихте самым серьезнейшим образом не повезло – он, бедолага, навсегда исчез в ледяных волнах вслед за «Титаником», мрачная пучина безжалостно поглотила благонравного подданного Российской империи. Остался, изволите ли видеть, подданный кайзера и короля Франца-Иосифа, инженер-электротехник Леопольд Штепанек, плывший на «Титанике» тем же первым классом, что и невезучий Фихте…
Так уж обернулись события…
Паспорт господина Фихте остался в каюте первого класса и сейчас покоился на неведомой глубине, где ему и предстояло остаться на веки вечные. Очнулся Бестужев, разумеется, не на привидевшемся ему в полубреду жутком корабле мертвых, а в тепле и уюте, на узкой койке (как вскоре выяснилось, в лазарете судна «Карпатия», подобравшего некоторое количество терпящих бедствие) – совершенно голый, растертый спиртом, с обжигающим вкусом какого-то крепкого алкоголя во рту, влитого щедрой рукой. И очень быстро, после того как он открыл глаза, зашевелился, вошел в ясное сознание, понял, что находится все же на этом свете, последовал вопрос:
– Вы ведь Леопольд Штепанек, верно? Инженер Штепанек? Из первого класса?
Какое-то время он собирался с мыслями. Сознание уже работало более-менее четко, хотя до сих пор бил озноб и зубы лязгали. Нательный пояс с него сняли – и ознакомились с содержимым. Документы Штепанека, патент на имя Штепанека, еще что-то, опять-таки относившееся к покойному инженеру… Что прикажете говорить и как поступить? Оставалось лишь вступить на скользкую стезю самозванства: благо это было как-никак не полицейское расследование, а сам инженер покинул наш мир еще до катастрофы. Иначе пришлось бы объяснять, откуда у него столько бумаг на чужое имя, да к тому же горсточка крупных бриллиантов в мешочке – а подыскать убедительное объяснение трудненько было бы даже в более спокойных условиях и более твердом сознании. Мало ли какие серьезные подозрения в его адрес могли возникнуть… Так что пришлось согласиться с задававшим вопросы врачом: все так и обстоит, я и есть инженер Штепанек, подданный австрийской короны… В крайнем случае, тут же пришло ему в голову, впоследствии можно будет отречься от своих слов, данных никоим образом не под судебной присягой, сослаться на пребывание в бредовом состоянии, как раз и вынудившем молоть неизвестно что и назваться чужим именем…
Родные и близкие? Нет, он путешествовал в одиночестве – что не особенно и противоречило действительности, поскольку сопровождавшие настоящего инженера люди не были ему ни родными, ни особенно близкими. Штепанек с Луизой назвались в Шербуре вымышленными именами и представились супружеской четой – но эти сведения сохранились лишь по ту сторону океана, и до них доберутся не скоро, даже если у кого-то и возникнет такое желание. Корабельный список пассажиров сейчас пребывает на морском дне, так что и с этой стороны
Не было бы счастья, да несчастье помогло… Очень быстро, и получаса не прошло, Бестужева обрушило в нешуточную хворь – с выворачивавшим наизнанку кашлем, нескончаемым чиханьем, текущими бесперечь соплями и помутнением сознания. Тут уж было не до расспросов и бесед. Температура подскочила, навалилась сущая лихорадка, он провалился в беспамятство с дурацкими видениями и более-менее пришел в себя уже на берегу, в огромном лазаретном зале, где располагались десятки коек и множество деловито суетившихся медиков. Там его и вовсе ни о чем не расспрашивали – потому что не нашлось знавших немецкий или французский, так что общавшиеся с ним служители Асклепия изъяснялись выразительными жестами…
В этом опрятном многолюдстве, насыщенном беспокойными выкриками бредящих и общей атмосферой тяжелого несчастья, он провел сутки, уже ощущая, что пошел на поправку. Успел привыкнуть к тому, что здесь, на американской земле, его вымышленное (точнее, беззастенчиво присвоенное) имя переиначено как Стейпанек.
Потом наступили внезапные и решительные перемены. Объявился говоривший по-немецки седой человек (доктор Земмельгоф, как быстро оказалось, произнес несколько ободряющих фраз, заверив «герра Штепанека» в том, что тот пребывает на пути к скорому и окончательному выздоровлению, кликнул санитаров, те сноровисто уложили Бестужева на носилки, отнесли в медицинскую карету, и он оказался в другой больнице, этой самой, где был помещен в рассчитанную на одного палату, где все говорили по-немецки, где-то за три дня, смело можно теперь говорить, поставили на ноги. Никто так и не дал ему никаких объяснений, почему его вдруг переместили именно сюда. А ведь некоторая странность в происходящем имелась. Вряд ли заботливость и доброта заокеанской медицины простираются до того, что для каждого новоприбывшего, не принадлежащего к англосаксам, устроены специальные больницы, где персонал состоит из земляков. Что-то плохо верится в подобный благородный размах…
Как бы там ни было, за эти три дня так и не появился никто, хотя бы отдаленно напоминавший полицейского, не было ни малейших попыток учинить следствие, вообще если о чем и спрашивали, то исключительно о самочувствии – а это, несомненно, был добрый знак, гласивший, что самозванство с чистой совестью можно разыгрывать и далее. Содержимого потайного пояса Бестужев так пока что и не увидел, но его заверили, что все его вещи пребывают в сохранности и при выписке он их получит. Одним словом, несмотря на некоторую загадочность ситуации, жаловаться на свое положение грех, явных угроз и опасностей пока что не предвидится, нет оснований думать о коварном заговоре, обращенном на его персону, – помилуйте, с чего бы вдруг?
Однако самое время задуматься над самым животрепещущим вопросом: коли уж его признали здоровым и не собираются задерживать здесь далее, что прикажете делать? Фройляйн Марта мимоходом упоминала, что списки погибших на «Титанике» уже опубликованы то ли в газетах, то ли как-то еще – а значит, человек из российского консульства, собравшийся встречать «Титаник» в Нью-Йорке, уже наверняка прочитал там имя Иоганна Фихте и, вероятнее всего, отбыл восвояси, вернулся в Вашингтон. Еще на «Титанике» Бестужев озаботился собрать кое-какие небесполезные сведения. Здесь, в Северо-Американских Соединенных Штатах, все не как у европейцев. Город Нью-Йорк, где Бестужев сейчас находится, огромный и едва ли не самый многолюдный в стране – но американская столица расположена в весьма даже небольшом городишке под названием Вашингтон, что идет решительно вразрез с европейскими традициями, где столицей служит один из самых больших городов. Оригиналы эти американцы, право…