Чтение онлайн

Она металась по кровати, ругательства и обрывки мольбы срывались с губ, пока наконец ее не накрыло. Тело вытянулось, ноги сжались так сильно, что стало трудно дышать. Но я не остановился. Я продолжал, продлевая ее разрядку, пока она не превратилась в дрожащий клубок стонов и судорожных вдохов.

Когда я наконец оторвался, губы, подбородок и усы были влажными от нее, и я застонал, нависая над ней и касаясь ее губ своими. Она почувствовала свой вкус и застонала, извиваясь подо мной. Ее бедра раскрылись, руки обвили мою шею, притягивая ближе, еще до того как она успела отдышаться.

Я

никогда не чувствовал себя таким живым, как с ней. Годы разлуки, боль от потери — все столкнулось в этом безрассудном мгновении.

Я знал, каково жить без нее, и знал, что второй раз эту потерю не переживу.

Я откинулся чуть назад, направляя себя к ней, и позволил себе коснуться ее влажного входа, медленно проводя между ее складок.

— Посмотри на себя.

Я прижал член к ее чувствительному клитору, и воздух со свистом вырвался из ее груди, когда она потянулась ко мне.

— Чертовски жадная до меня.

Я сжал ее бедро так, что наверняка останется синяк, удерживая на месте, пока она пыталась тереться об меня, и видел, как предэякулят пачкает ее кожу.

— Я хочу наполнить тебя, — прохрипел я, пальцы впились в ее ногу, разводя шире и открывая мне ее всю.

Картина, как она носит под сердцем моего ребенка, обожгла вены огнем. Она была бы такой же, как с Руби, нежной, любящей и моей. Мы были кожа к коже с той самой первой ночи, но сегодня все ощущалось иначе. Она позволила мне увидеть свои раны, поделилась тем, что обычно прячет, и это пробудило во мне дикое желание присвоить ее окончательно.

— Ты примешь все, что я тебе дам, — сказал я и мягко шлепнул ее чувствительное место головкой члена. — Потому что ты моя. Скажи это.

Из нее вырвался сдавленный, жалобный звук — наполовину раздражение, наполовину потребность, — но она все еще держалась. Все еще пыталась сохранить контроль, даже когда я удерживал ее раскрытой, дрожащей, отчаянной. Мне нужно было увидеть, как она ломается, как в ней что-то сдается. Мне нужны были слова, но еще больше — правда за ними.

Я вошел совсем чуть-чуть, только чтобы она почувствовала, и замер. Оставил ее на самом краю и наклонился над ней, заставляя смотреть мне в глаза.

— Скажи, чья ты.

Ее дыхание сбилось, а я обхватил ладонью ее горло, нащупав пульс большим пальцем.

— Скажи.

Я чувствовал, как бьется ее сердце — в горле, глубоко внутри, пульсируя вокруг головки моего члена, хотя я еще не вошел по-настоящему.

— Я… — Голос у нее сорвался, она зажмурилась, пытаясь сопротивляться, но я не позволил ей спрятаться. Поднял ее подбородок, надавив пальцем, пока она снова не открыла глаза и не встретилась со мной взглядом.

— Мне нужно это услышать, — сказал я уже тише, но с отчаянием, способным разорвать нас обоих. — Потому что ты моя, Блэр. Первая мысль, с которой я просыпаюсь, и последняя перед сном. Я ни дня не переставал о тебе думать.

Она дернулась, будто сила моего признания ударила туда, куда никто не видит. Ее губы задрожали, бравада осыпалась, и на мгновение я решил, что она меня оттолкнет. Но она только смотрела на меня, грудь вздымалась так быстро, что я чувствовал

ее сердце между нами.

— Я твоя. — Слова вырвались из нее так, будто она вытащила их из места, которое клялась больше не открывать. — Я всегда была твоей.

Это признание ударило под дых. Чистое, дикое, такое честное, что мне хотелось упасть перед ней на колени. Вместо этого я жадно накрыл ее рот своим, ловя каждый прерывистый всхлип, как будто от этого зависела моя жизнь.

А потом вошел в нее до конца, и мир сузился до одного ощущения — ее вокруг меня. Она была влажной, тесной, держалась за меня так, будто я исчезну, если она ослабит хватку. Наши тела встретились с резким звуком кожи о кожу, жара и жажды, но в тот момент, когда я оказался глубоко внутри, отчаяние сменилось чем-то почти священным. Она выгнулась навстречу, ногти прошлись по моей спине, и она простонала мое имя таким надломленным голосом, что я едва его узнал.

Я задал жесткий ритм, бедра двигались резко, глубже с каждым толчком. Она умоляла, ругалась, просила, и я давал ей все, потому что она наконец дала мне единственное, чего я всегда хотел.

Я смотрел ей в лицо, и ее глаза не отрывались от моих, даже когда все ее тело дрожало. Она раскрывалась для меня, сдавалась, и я видел, как уходит вся ее борьба, вся гордость, уступая место чему-то мягкому и сладкому.

Я наклонился, провел зубами по краю ее уха и прошептал:

— Ты — единственное, что мне нужно. Единственная, кого я когда-либо хотел.

Она обвила меня ногами, прижимая ближе, и я чувствовал, как близко она к краю. Ее тело напряглось подо мной, каждый мускул натянулся, и я просунул руку между нами, находя ее там, где она дрожала сильнее всего, двигаясь в такт своим толчкам.

Это сорвало с нее крик.

— Не останавливайся, пожалуйста! Кольт, не…

Я заглушил остаток ее мольбы поцелуем.

Я целовал ее жестко и двигался еще жестче. Контроль ускользал с каждой секундой, внутри нарастало белое, обжигающее напряжение.

— Кончи для меня, — потребовал я ей в губы, и она рассыпалась с моим именем на устах. Ее накрыло сильно, тело сжалось вокруг меня, и я отпустил себя в тот же миг, излившись в нее со стоном, больше похожим на молитву.

Я остался в ней, не желая разъединять нас, даже когда наши тела обмякли, а пот на коже начал остывать. Я прижался лбом к ее лбу, вдыхал ее и запоминал, как она чувствуется, пока ее руки все еще обвивали мою шею.

Я держался за нее так, будто боялся, что больше никогда не найду к ней дорогу.

Она моргнула, глядя на меня влажными ресницами, щеки все еще горели. Улыбнулась едва заметно и мне хотелось сказать тысячу слов. Но я просто поцеловал ее, мягко, медленно, надеясь, что она поймет все, что я не смог выразить.

Я вышел из нее, и мы лежали, переплетясь, простыни запутались вокруг ног, а мои ладони заново изучали каждый сантиметр ее тела — линии ребер, изгиб бедра, впадинку позвоночника над ягодицами. Я не мог перестать ее касаться. И не хотел. Мне хотелось, чтобы она чувствовала меня еще днями, чтобы помнила, как это, когда между нами нет никого и ничего.