Чтение онлайн

Он прижимает руку к груди.

Мать моя женщина, ну сколько можно!

Раздается треск, охранник подносит рацию к уху:

— Слушаю?

Марк дернулся вперед, он силится услышать, нервы на пределе.

Охранник роется в кармане, извлекает книжку, ручку.

Марк в нетерпении.

Он поворачивает голову.

В дальнем конце коридора, за серией дверей, наметилась активность. Но далеко — не разобрать.

Марк смотрит на охранника:

— Давай.

Охранник вырывает

из книжки страницу, делает шаг вперед. Он нервничает, руки расставил в стороны. Будто собирается просунуть мясо льву сквозь прутья клетки.

Свободной рукой Марк хватает листок и кладет рядом с собой на скамейку.

Той же рукой вылавливает из кармана мобильник. Оглядывается и быстро набирает номер.

Куда запропастился чертов Нортон?

Он вроде должен идти отсюда.

Она шагает дальше.

Впереди припаркованные машины, но чем-то они ей не нравятся.

В кармане джинсов вибрирует мобильник.

Вдруг Нортон?

Она вытаскивает телефон.

Однако номер незнакомый.

Блин!

Не знает, отвечать, не отвечать. Ну почему сейчас?И все равно подносит трубку к уху:

— Алло?

— Джина?

Не может быть!

— Марк?! — Она поворачивается лицом к морю; внутри у нее тоже что-то сдвигается. — Слава богу, ты в порядке.

«Ой ли?» — размышляет он, буквально ввинчивая в ухо телефон. Конечно, не в порядке, настолько не в порядке, что он и слова из себя не может выпихнуть.

А надо. До сих пор он произнес лишь только «Джина».

А надо больше.

— Слушай, — произносит он. Каждый слог дается ему с превеликим трудом; он не уверен в том, что сдюжит. — Держись подальше от Пэдди Нортона. Не ходи на встречу с ним…

Он ошарашил Джину — не столько тем, что знает о происходящем, сколько тоном. Приказным. С недавних пор она, кроме приказов, ничего не слышит. Причем с частицей «не»: не делай то, не делай се…

Она не мазохистка. Это ей не по душе.

И все же… все же…

Разве его приказ не отличается от прочих? Разве его приказ не должен от них отличаться? Разве из всех людей он не единственный, к кому ей следует прислушаться?

Марк, еле живой, тоже недоумевает: вдруг его сбили с толку, вдруг он сошел с ума, вдруг опоздал? Последнее подозрение усугубляется, когда на том конце линии раздается резкий глухой хлопок… звук бьющегося стекла и вой автомобильной сигнализации…

Он замирает.

Ждет.

Она там? Пожалуйста. Пусть будет там, пусть скажет, что…

— Джина? — зовет он, не в силах дольше терпеть. — Что там у тебя?

Проходит целая вечность, хотя, наверное, только несколько секунд. В них — ничего, кроме приглушенного, вычищенного воя сигнализации.

Сейчас он закричит.

Потом спокойным тоном Джина отвечает:

— Я не знаю.

Она развернулась обратно к дороге. Она в недоумении.

Это что-то прямо перед ней.

Она не знает, что и думать, пытается понять.

— Марк, не волнуйся, — говорит она и трогается с места. — Со мной все хорошо. Правда. Давай я тут разберусь и перезвоню тебе на этот номер через несколько минут.

Нортон наваливается на руль; он ничего не чувствует.

Не может пошевелиться.

Очень странно: вот она подходит, вот уже в пределах досягаемости, потом зачем-то… что она делает?

Замедляет шаг? Останавливается?

Какого черта она отворачивается?

Это уже ни в какие ворота не лезет.

Момент упущен. Он начинает раскачиваться из стороны в сторону, колошматить руками по рулю, орать: — Давай пошевеливайся, пошевеливайся!» Оказывается, он не поднял ручник: машина едет, катится вперед, всего на пару футов, но въезжает во впереди стоящую машину, разбивает задние фары и включает сигнализацию.

Еще она включает боль и белый свет… боль становится еще сильнее, свет еще ослепительнее…

Но это теперь не важно. Боли он теперь не ощущает.

Больше не ощущает.

Кроме, конечно, боли иного характера.

Ведь всем известно, что боль бывает разная.

К примеру, боль воспоминаний.

Ведь он тогда, конечно, знал, что делает. Но никто и никогда не подтвердил его вины: ни разу не использовалось слово «вскрытие» или «токсикология». В те годы не существовало отдела по расследованию несчастных случаев с тяжкими последствиями. А партийцы — у них на то имелись свои причины — тоже не жевали сопли: быстренько свалили вину на второго водителя. Так что прошло всего ничего, а Нортон уже убедил себя: не факт, что это он… не факт, что таблетка и авария — связанные вещи.

Таблетка и авария.

Часть мозга всегда отказывалась их соединять…

Но только не теперь.

Таблетка и авария, таблетка и авария… таблетка… авария… таблетка, авария, таблетка, авария…

Два слова и пронзительный вой сигнализации сливаются в его сознании воедино и становятся чем-то новым — довольно монотонным звуком, который может никогда не отпустить, никогда не смолкнуть…

Краем глаза он регистрирует движение, тени, очертания. Тут кто-то есть? Я умоляю, выключите звук или хотя бы сделайте потише, всего лишь ненамного, чуть-чуть…

Он пытается сказать, пытается изо всех сил, пытается издать хоть звук, но тщетно.

Тщетно.

Марк прислоняется головой к стене, расслабляет руку, медленно отрывает ее от шеи.

Бросает осколок на пол.

Его рука в крови.

Охранник мнется на приличном расстоянии; он как-то не торопится помочь. Хотя такое впечатление, что уже сообразил: рассказу в пабе недостанет красок, если он будет сидеть на жопе ровно.

Но вдруг ему приказано не помогать?