Король
Шрифт:
– Он хотел сына, и был более чем разочарован, когда я родила девочку. Он был...
– Аннабель остановилась и в панике отвела взгляд.
– Ты беременна?
– спросил Сорен, но это был не тот вопрос, который подросток задал бы замужней женщине за тридцать. Но он спросил уверенно, и уважая его уверенность она ответила.
– Нет, - ответила она.
– Я солгала и сказала ему, что больше не принимаю противозачаточные. Я не готова к еще одному. Но он очень хочет сына.
– Я внебрачный ребенок, которого он признал, - ответил Сорен.
– Он предпочитает
– Я больше не собираюсь рожать ему детей.
– Он захочет знать почему ты ушла от него. Пожалуйста, не упоминай имя Элизабет. Если тебе придется назвать кого-то, назови меня.
– Нет, - в панике вмешался Кингсли.
– Не делай того.
– Кинг, это не...
– Моя забота, - ответил Кингсли, заранее зная, что скажет Сорен.
– Ты говорил, что твой отец сломал тебе руку, когда тебе было одиннадцать. Я не хочу, чтобы он причинял тебе боль.
– Я не скажу ему, - поклялась Аннабель.
– Я не стану подвергать тебя опасности. Я твой должник... за всё.
– Береги мою сестру. Это все, о чем я прошу.
Она приподнялась на цыпочки и поцеловала Сорена в щеку.
– Ты всегда можешь навестить свою сестру, - сказала она.
– Всегда. И ты тоже, - обратилась она к Кингсли. – Думаю, Клэр влюблена в тебя.
– Значит, он больше никогда ее не увидит, - ответил Сорен.
– Я ее старший брат. Ей запрещено влюбляться. Особенно в него.
– Не обращай на него внимание. Меня она может называть дядя Кингсли, - ответил он.
Аннабель рассмеялась, испуганным, хрупким смехом. Она положила ладонь на грудь Сорена, поверх его сердца.
– Спасибо, - прошептала она, затем села в машину и уехала.
– Какие проблемы мне грозят за то, что вышел из машины без разрешения?
– спросил Кингсли.
– Никакие, - ответил Сорен, и Кингсли был дико разочарован.
– Поехали. К ночи можем вернуться в школу.
Кингсли последовал за ним к машине. Водитель открыл для них дверь. Когда они снова оказались наедине, Кингсли сказал, - Или...
– Или что?
– спросил Сорен.
– Или мы могли бы найти отель и хоть раз потрахаться на настоящей кровати.
– Мы не на свидании. А я гадал, куда же делся настоящий Кингсли.
– Что ты имеешь в виду?
– спросил он и сел внутрь. Сорен последовал за ним. Они ехали по трассе, когда Сорен ответил.
– Когда ты был с Клэр, я не был уверен, был ли ты тем самым Кингсли, которого я знаю и едва терплю.
– Почему? Потому что я люблю детей?
– Ты был хорошим с ней.
– Дети – это весело, - ответил он. Что тут еще скажешь?
– Я никогда не думал, что ты можешь любить детей.
– Ну... я люблю. И что?
– Ничего, - ответил Сорен, усмехаясь про себя.
– Совсем ничего.
– Я знаю, что ты считаешь меня каким-то извращенцем, - сказал Кингсли.
– Но веришь мне или нет, я человек. Да, я люблю детей. Возможно, я однажды захочу их. У меня не так много родственников. Если я захочу семью, придется заводить собственную. Иногда у меня возникают мысли, которые не имеют ничего общего
Его страстная речь "у меня есть чувства" резко прервалась, когда Сорен резко схватил его за волосы на затылке и прижался к его губам в жестком поцелуе. Кингсли почти отстранился, чтобы закончить свою тираду, прежде чем понял, что хочет поцелуя гораздо больше, чем ссоры.
Кингсли ответил на поцелуй с такой же и еще большей страстью. Сорен сдернул с Кингсли куртку и бросил ее на пол. Кингсли стянул с себя рубашку и лег на спину на сидение. Он на всю жизнь запомнит ощущение кожаной обивки под своей обнаженной спиной.
– Ты когда-нибудь занимался сексом на заднем сидении «Роллс-Ройса»?
– спросил Кингсли, пытаясь не разорвать в спешке рубашку Сорена. Он хотел ощутить кожу Сорена на своей коже немедленно.
– Нет, - ответил Сорен.
– Но задай мне этот же вопрос еще раз через час.
Прежде чем Кингсли успел ответить, Сорен схватил его запястья, придавил их над головой Кингсли и снова поцеловал его, глубже, медленнее, но не менее страстно. Кингсли застонал, и Сорен закрыл ладонью его рот.
– Тихо, - прошептал Сорен на ухо Кингсли.
– Мы не одни, иначе заткну тебе рот, пока ты не задохнешься, если придется. Понял?
Кингсли кивнул под рукой Сорена. Занавеска и перегородка отделяли их от водителя. Он не видел их, но, если они будут достаточно громкими, он услышит их. Он нарушил приказ Сорена оставаться в машине, он кричал на него и пререкался. На этот раз он будет прилежным.
Хорошим.
Сорен снова поцеловал его. Кингсли старался свести звуки удовольствия к минимуму, даже когда Сорен просунул руку между их телами, расстегнул молнию на брюках Кингсли, и резко схватил его. Каждая мышца в животе Кингсли напряглась. Он резко втянул воздух от шокирующего удовольствия. Ему потребовалось все самообладание, чтобы не застонать вслух.
– Нравится?
– спросил Сорен.
– Боже, да, очень, - ответил Кингсли, приподнимая бедра навстречу руке Сорена. Он говорил на французском и английском. Он мог потерять контроль не только над своими языковыми навыками, если Сорен не перестанет так прикасаться к нему.
– Думаю тебе это очень нравится.
– Сорен опустился на колени и посмотрел на Кингсли.
– Нет. Не нравится. Мне это нравится ровно настолько, насколько ты хочешь, чтобы мне нравилось.
– Ты жалок, когда возбужден.
– Я так жалок сейчас.
– На пол, на колени, - приказал Сорен и Кингсли подчинился. Он отвернулся от Сорена и уперся руками на противоположное сидение. Быть здесь было хорошо, стоять на коленях перед Сореном. Прошло слишком много времени с тех пор, как Сорен причинял боль. Когда он думал об этом, не было смысла чувствовать себя самым сильным и свободным, стоя на коленях и принимая боль. Но что он думал или что ощущал не имело значения. Им не нужно было оправдываться за свершенное перед кем-то, кроме себя самих. Они теряли сон из-за того, что делали, а не из-за совести.