Король-сердцеед
Шрифт:
Полицейский, арестовавший Гаскариля, отвел его прямо к главному судье. А у того расправа была коротка.
— Вчера арестован мессир Рене, обвиненный в убийстве горожанина Лорьо на Медвежьей улице, — сказал судья Гаскарилю. — Надо полагать, что мессир будет присужден к колесованию. Если это так и случится, то ты будешь повешен в день его казни; это для тебя большая честь!
Гаскариль едва ли разделял мнение судьи относительно чести быть казненным, хотя бы одновременно с Рене, но противоречить он не решился и стал
К этому-то Гаскарилю и направился президент Ренодэн по окончании допроса Рене.
Гаскариль принял президента не очень-то вежливо.
— Раз уж я осужден и вы собираетесь повесить меня, то можно было бы, кажется, оставить меня в покое! — сказал он.
— Друг мой Гаскариль! — ответил Ренодэн. — Ты страшно неблагодарен к правосудию!
— А чем это меня правосудие так облагодетельствовало? — возразил воришка, — Все равно меня повесят!
— Да, но тебя могли присудить к колесованию, а это гораздо мучительнее!
— Я никого не убил, а ведь колесование…
— Так-то так, да больно у тебя репутация плоха! И вообще ты не прав, что принимаешь меня так нелюбезно! Я хочу тебе добра.
— Что такое? — спросил воришка.
Ренодэн без всякой брезгливости уселся на грязную солому, служившую ложем для скованного по рукам и ногам преступника, и спросил:
— Есть у тебя дети?
— Слава Богу, нет! — ответил Гаскариль.
— Ты женат?
— Тоже нет!
— Но, наверное, у тебя найдется человек, которым ты интересуешься?
При этом вопросе Гаскариль побледнел, покраснел и с замешательством сказал:
— Зачем вам знать это?
— Да ты только ответь!
— Ну конечно есть! Это Фаринетта, которую я увижу только один раз в жизни, да и то во время казни: наверное, она придет посмотреть, как меня будут вешать! — вздыхая, ответил взволнованный воришка.
— Ты любишь ее?
— Только одну ее я и люблю на всем свете! И меня душит бешенство при мысли, что вот я умру, а другой… Ведь ей только восемнадцать лет! Она красавица, ну а с глаз долой — из сердца вон… И когда меня повесят…
— Она помянула бы тебя добром, если бы ты оставил ей что — нибудь в наследство!
— Но у меня ничего нет!
— Ну а у Фаринетты?
— Тоже ничего, кроме голубых глаз да белых зубов! Этого еще мало!
— Для Парижа достаточно! — со злой улыбкой возразил судья.
— Да замолчите же вы наконец! — крикнул рассерженный Гаскариль. — Могли бы, кажется, дать мне умереть спокойно!
— Постой, друг мой, — спокойно перебил его судья, — ты только дослушай до конца! В самом непродолжительном времени ты умрешь. Если бы ты мог оставить своей Фаринетте кругленькую сумму в… ну, хотя бы в двести золотых экю, то она из благодарности осталась бы верна твоей памяти. А такую сумму ты мог бы заработать!
— Двести золотых экю для Фаринетты! — крикнул бедный
— А вот я сейчас расскажу тебе это! Ты осужден, тебя повесят…
— Боюсь, что вы говорите сущую правду!
— Ну а умирают лишь один раз, и, вешают ли тебя за два преступления или за десяток, от лишнего преступления веревка не стягивает сильнее горла!
— Понимаю! Вы хотите, чтобы я принял на себя чужую вину!
— Вот именно!
— А что, собственно, я должен взвалить на себя еще?
— Убийство на Медвежьей улице.
— Так вот как? Значит, хотят спасти за мой счет мессира Рене!
— А тебе не все равно?
— Нет! Ведь за убийство колесуют, а не вешают!
— Обещаю тебе, что ты все равно будешь повешен, а вдобавок Фаринетта получит двести золотых экю!
— Бедная Фаринетта! — вздохнул воришка, который, видимо, склонялся к тому, чтобы принять предложение, но вдруг, неожиданно для президента, он.тряхнул головой и категорически заявил: — Нет, я не согласен!
— Но почему?!
— А потому что раз Фаринетта разбогатеет, она сейчас же забудет меня, ну а я буду слишком мучиться на том свете, если Фаринетта устроится с другим!
— Дурак!
— Не спорю! А только я не согласен!
— Что же ты хочешь за согласие взять на себя вину Рене?
— Чтобы меня отпустили на свободу!
— Ты хочешь невозможного! — ответил Ренодэн подумав. — Но… не падай духом, мой мальчик! Мы увидимся сегодня вечером и тогда поговорим.
С этими словами Ренодэн вышел из камеры Гаскариля и от правился к себе домой. Там он принялся за работу. Через некото рое время он взглянул на часы, затем подошел к окошку и увидал, что к его воротам как раз подъезжают носилки.
— Королева отличается точностью! — пробормотал он, от правляясь навстречу замаскированной даме, выходившей из скромных, лишенных всяких гербов и украшений носилок.
Когда Ренодэн ввел Екатерину к себе в кабинет, королева сказала:
— Ну, что?
Эти два слова ярче ряда трескучих фраз свидетельствовали о ее беспокойстве и волнении.
— Рене вынес пытку, не выронив ни слова, — ответил президент. — Беда только в том, что воришка, на которого я рассчиты вал, не соглашается!
— Но почему же? Чего он хочет? — спросила королева, и взор ее, засверкавший было радостью, снова потускнел.
— Он хочет свободы, и я обещал ему, что он получит ее, — ответил Ренодэн.
— Да вы с ума сошли! — крикнула королева.
— Нет, но у меня свои соображения, — ответил судья. — Надо полагать, что Рене безумно зол на палача…
— Господи, Рене не из тех, которые прощают! — заметила королева.
— И весьма возможно, что, если мы спасем Флорентийца, он непременно захочет сыграть дурную шутку с ним!