Кордон
Шрифт:
— Сегодня воскресенье, — мягко говорила она, — Ты обещал показать мне Гусиное озеро…
И если муж пытался отговориться, сослаться на массу дел, просил перенести прогулку на потом, супруга садилась напротив и, не спуская с него глаз, с шутливой ноткой, но требовательно заявляла:
— Поднимайся, писарь, или я сию же минуту перемешаю твои бумаги.
— А может, все-таки завтра? — менее уверенно возражал муж, смотря на жену умоляющими глазами.
— Никаких, Николя, «завтра», никаких «потом», — не уступала уставшая от домашнего однообразия супруга. Она делала нарочито строгое
Женщина была по-детски счастлива, когда Николай Николаевич, вняв ее уговорам, вставал из-за стола и, махнув на кого-то рукой, говорил:
— Ну их к лешему! Побудем вдвоем на природе…
И они уходили в лес. Но такие праздные дни Муравьевым выдавались редко.
Екатерина Николаевна, намучавшись вдосталь во время путешествия на Северо-Восток России, зареклась не делать больше длинных вояжей. Она теперь все чаще и чаще томилась в одиночестве. Панически страшась уличных собак и боясь коров, женщина во время долгих разъездов мужа не выходила из дома. И когда бывшие жители северной столицы предложили Муравьевой побывать у них в гостях, она с радостью согласилась. От общения с культурными и воспитанными людьми (провела у них несколько вечеров) Екатерина Николаевна получила большое удовольствие.
Неприятность вкралась в дом Муравьевых нежданно-
негаданно. В тот день Николай Николаевич был раздражителен и зол. Он то молча ходил по своей половине, то вдруг садился за канцелярский стол и начинал быстро писать. Перечитав написанное, губернатор комкал бумагу, резко вставал и снова измерял шагами комнату. Супруга догадывалась о причине его раздражительности — виной тому была какая-то казенная бумага.
Накануне пришла из Санкт-Петербурга и Тулы почта. Николай Николаевич раскрыл большой конверт с толстыми сургучными печатями. Бегло пробежав глазами по строчкам, нахмурился, начал читать снова, медленно, вдумы-вась в написанное. На вопрос жены, что пишет деловая столица, ответил до обидного резко:
— В казенные вопросы прошу не вмешиваться!
Супруга сконфуженно и недоуменно уставилась на сердитого мужа: как его понимать? До этого всю почту просматривали вместе. Не было у губернатора секретов от жены. — И вдруг — словно отрезал. Оскорбительно такое слышать от мужа.
Видно так устроен человек, что не может долго носить боль в груди. Наступит момент, и он вынужден будет как-то разрядиться. У Николая Николаевича нервозное состояние вылилось в требование к жене непременно пояснить, что за новые друзья появились у нее во время длительного отсутствия мужа. Нет, это не была слепая ревность, когда человек, подверженный болезненному чувству, пылко развивает фантазию и бездоказательно обвиняет друга жизни в супружеской неверности. Тут наблюдалось нечто другое, но не менее тревожное.
— Я же тебе, Николя, все рассказывала, — ответила обескураженная таким требованием супруга. — Два раза была у Трубецких. Они сами за мной приезжали. С ними однажды навещала Волконских, у которых в то время гостили Якушкины. Все они, ты знаешь, из какого рода. Это очень милые и гостеприимные люди…
И Екатерина Николаевна не без восторга опять вспоминала проведенные вечера
— Музыка, романсы, вирши! — язвительно произнес Николай Николаевич. — Читали, разумеется, Пушкина, Лермонтова…
— Рылеева, Одоевского, Раевского, — спокойно до-
полнила супруга. — Очень хорошие стихи. Я кое-что даже переписала.
— Вон как! Покажи! — потребовал муж.
— Пожалуйста.
Прочитав рукописные листки, Муравьев приблизился к жене.
— Ты сама-то понимаешь, что это такое? — Лицо его было строгим. — Стихи Пушкина Чаадаеву нигде не напечатаны…
— Ну и что? — Супруга с вызовом уставилась на мужа. — Придет время, напечатают.
— Какая завидная прозорливость!
— Не насмешничай, — урезонила его супруга. — Талантливые, доходящие до глубины сердца сочинения никому не удастся спрятать.
— От кого?
— От людей, которых ныне эти стихи берут за душу.
— Вольнодумность! — выпалил Муравьев. — Такого Пушкина в России никогда не опубликуют. А стихи Одоевского, прямо скажем, крамольные! И ничего удивительного нет в том, что этот стихоплет оказался в Сибири. Его можно было сослать на каторгу только вот за эти строки:
И за затворами тюрьмы В душе смеемся над царями…— Откровенные стихи, — произнесла супруга и добавила — Но они, Николя, еще и правдивые, написаны от разума и души.
— Правдивые! — Муравьев грустно усмехнулся. — Ты забываешь, когда и в какой стране живешь. Это тебе не Франция, где равнодушно взирают на всякие вольнодумные сочинения.
Супруге слова мужа показались обидными и она ответила взаимным упреком:
— Но и свою невежественную Россию не хвали. Тут запрещают человеку думать так, как он хочет. Преследовать людей только за то, что уклад их мыслей не схож с другими — это чудовищно!
— Вот-вот-с! — подхватил Николай Николаевич. — Раньше ты так не высказывалась. Вольнодумству тебя научили новые друзья.
— Я им за такую науку благодарна, — не сдавалась супруга, все еще не понимая, почему мужа так встревожило ее знакомство с вполне приличными людьми. — Ты слепец, Николя! Народ твоей любимой России стонет от крепостного гнета. Твоя жалкая попытка что-то изменить в этом деле потерпела фиаско. Умных интеллигентных людей отправляют на каторгу и в ссылку: инакомыслящий — значит, преступник! А они своему народу просто-напросто хотят сносной жизни…
— Кого ты конкретно имеешь в виду? — настороженно спросил Николай Николаевич. — Может, Петрашевского? Я был недавно у него в тюрьме и пришел к выводу, что он психически ненормален.
— Я не верю, что Петрашевский был таким до Сибири, иначе его определили бы в дом для сумасшедших. Ты же лучше меня знаешь, какому эксперименту подвергли этого человека, прежде чем отправить в Сибирь. Его же вывели на публичную смертную казнь. Как эта «шутка» у вас называется, когда под бой барабанов на смертника направляют ружья, а потом казнь отменяют?