Конвейер
Шрифт:
«Становиииииись!»
«Равняяяяяйся!»
«Смиррррно!»
Каждое утро про себя я повторял одно и то же раз за разом: «Боже, если ты есть, дай мне сил все это выдержать! Просто нужно потерпеть, немного потерпеть! Немного…» А на самом деле много, очень много. Я вот думаю, что нас заставляло это все переносить? Кроме как врожденным долготерпением не могу себе это поведение объяснить. Все-таки есть такая черта в русском человеке – терпеливость, дремучая, как непроходимый лес, твердолобая терпеливость. Хорошая черта или нет, сложно сказать, но тогда мне это помогло, а еще помогала мысль о том, что кому-то сейчас еще хуже, тому, кто не поступил в институт, а пошел служить срочную в армию или, того хлеще, на Северный флот, стеречь арктические рубежи нашей необъятной.
Постель
«Товарищи
Кровать с металлической скрипучей решеткой стала первым дебильным тренажером долготерпения и одновременно причиной бесконечных отказов в увольнении за пределы института для многих из нас. Обязательным атрибутом качественной заправки служил кантик – внешняя угловая кромка шерстяного одеяла, нужная кондиция для которой достигалась с помощью «лыж» и энергичных движений кистей рук. Однако у каждого курсового офицера было свое представление о том, что такое угол в 90 градусов, поэтому кровать перестилалась бесконечное количество раз круглосуточно. Через несколько месяцев я и мой боевой товарищ Мигель получили от родственников в качестве материальной помощи два сбитых под размер кровати деревянных щита, которые кардинально решили проблему подматрасника и болей в пояснице от сна в позе оглобли.
Постоянные подъемы-отбои в ночное время; эвакуации при «пожаре» с выносом на плац ВСЕГО (вплоть до тумбочки дневального), что представляло, по мнению Пэйна, ценность для родины и отечества; марш-броски по проспекту Щорса и окрестностям с голым торсом и (или) в противогазе и многие другие публичные, систематические издевательства такого рода не заслуживают особенного внимания читателя, в силу своей дремучей примитивности и рефлекторной повторяемости уже ко второй неделе КМБ. Но были и нюансы. Мой первый и последний суточный наряд по курсу в качестве дневального оказался чем-то вроде инициации в секте почитателей макаронного божества.
Помню, как я стоял на посту дневального в свою смену. Стоял идеально, как гитарная струна. Даже когда никто не видел меня, я стоял будто у могилы неизвестному солдату в Александровском саду Кремля. И даже ночью я стоял как охотничья собака на болоте, подгибая поочередно то одну, то другую ногу, изредка опираясь о стену пятой точкой. Моя смена была такой бесконечной, что я забыл, который час. «Четыре» – подумал я и не ошибся, настенные часы показывали ровно четыре утра – стояла тишина, и только крики птиц за окном и пещерные отзвуки храпа курсантов заставляли вздрагивать. Как только я решил, что можно присесть на корточки и тихонько подремать, в этот самый блаженный миг предвкушения желанного сна и одиночества, из кабинета начальника факультета выскочил командир взвода, капитан СОБРа Витя Радько.
Витя отличался от остальных курсовых, да и всех других окружающих нас офицеров – он был какой-то настоящий, эдакий офицер СОБРа из фильма Невзорова «Чистилище». Нужно сказать, что он был реальным участником событий в Чечне на площади «Минутка», получил контузию и остался при этом в ладах со своим рассудком. Начиная с 10 ноября 1998 года и вплоть до выпуска я, Серега Горбатых и Денис Гоненыч постоянно участвовали в алколекциях капитана Радько. Я только сейчас отчетливо понимаю, что он был истинным представителем настоящих офицеров той поры – немногословный, скромный, сильный и добрый, всегда подтянут и готов действовать. После того, как фактически разогнали РУБОПы и СОБРы, он еще долгие годы не мог найти себя на профессиональном поприще.
– Не спишь, боец? – спросил Витя.
– Никак нет, тащ
– Молоток! Я думал, спит наряд! А вы ничего, держитесь! – как обычно спокойно сказал он и скрылся за дверью кабинета.
Через десять минут он вернулся и поставил передо мной на тумбочку дневального стакан горячего чая и положил три конфеты «РотФронт».
– Нормально все будет! Не переживай! – подбодрил Витя и удалился теперь уже до самого подъема.
А я и не переживал особо, до тех пор, пока не получил команду дежурного – вычистить все писсуары и очки после убытия личного состава на занятия. А восемьдесят человек личного состава на пять писсуаров и столько же чаш Генуя – это, я вам доложу, тот еще свинарник. Но приказ есть приказ, и я их чистил. О! Я чистил их с особым усердием, как будто от этого зависела судьба рода человеческого. Не знаю, откуда это возникло во мне, я прежде был брезгливым парнем, но все-таки с советским дворовым детством и воспитанием. Отпидорив санузел до блестящего состояния, я получил благодарность от Пэйна, которому как нельзя кстати приспичило посетить «музей моей трудовой славы» по малой нужде, и назначение командиром второго отделения второго взвода. Это был мой последний наряд на службу в качестве дневального.
Одиночество и власть
Самая большая ценность для курсанта – это не отпуск или суточное увольнение и даже не досрочная сдача сессии. Самая большая ценность – это побыть с самим собой наедине и не во время сна. Неважно, что ты делаешь, – составляешь витраж для окон столовой, которая никогда не построится, или просто куришь в курилке, главное – побыть одному; такую роскошь курсант мог позволить себе крайне редко. Постоянно вокруг тебя одни и те же персонажи. Порой казалось, что ты участник бесконечного представления какого-то цирка жертв Компрачикоса.
Как даже самая мелкопоместная власть меняет человека? Казалось бы, ответ очевиден: портит она человека, портит, как ни крути. А с другой стороны, смотря какая власть: вот власть над 400 курсантами – это то же самое, что власть над одним отделением курсантов? Выходит, что нет, и дело даже не в количестве подчиненных, дело в том, насколько внимательно и близко ты знакомишься с условиями их жизни и службы. Живешь ты среди них: ешь, спишь, учишься, борешься с маразмом курсовых офицеров, сопереживаешь горю и делишь радость, все делаешь вместе – не отделяешь себя от них, не превозносишь, и власть твоя не для тебя получается, а для удобства твоих товарищей по службе – просто одному ходить по кабинетам и представлять общие интересы отделения удобнее, и все. А вот, если у тебя 200 или 400 курсантов, тут в проблемы каждого не вникнешь, тут нужно уметь подбирать и слушать младших командиров, но и самому существовать в тех же условиях, что и личный состав. Тогда основанием такой власти будут общий интерес, общее стремление сделать вокруг себя хорошо, и задачи по службе решаться станут однозначно лучше. В противном случае появляется та самая медная труба, через которую выдувается из командира человечье. В силу воспитания или каких-то врожденных качеств, я не знаю, но просыпается это убогое псевдовеличие, и не человек уже перед тобой, на служение которого государство и народ надеется, а курсанты в нем отца-командира видят. Нет! Перед тобой Федор Михайлович Крузенштерн – человек и пароход. Смотрит он на тебя или, точнее, сквозь тебя и в упор не видит. Марианская впадина – меньшей глубины, чем складки на его напряженной физиономии. Я встречал много таких руководителей, но это случилось гораздо позже, а в нашем цирке их было двое – Пэйн и Кравец.
Персики
Все тяготы и лишения, которые сопровождали КМБ, переносились нами стоически, на голом энтузиазме и вере в светлое будущее, однако были в этом курсе молодого бойца два обстоятельства, которые можно отнести скорее к плюсам, чем к минусам.
Во-первых, с окружающих людей, как и с тебя самого, практически сразу слетала пелена всего наносного, укрывающая истинную сущность. Уже не нужно было ничего объяснять: конкретные поступки и поведение в целом характеризовали твою личность, одновременно определяя положение в курсантском микромире. Наверное, так во время войны обостряется восприятие двух простых категорий – свой и чужой.