Конвейер

Не выносить сор из избы – значит не стремиться к чистоте 1 .

Все так обычно и начинается – как бы вдруг ни с того ни с сего. Жил-был человек и вдруг стал курсантом. Стал тем, сам не понял кем, но осознание пришло довольно быстро. Теперь столько времени утекло, что можно смело ответить на вопрос о том, что из нас там делали, – из нас делали ничто. Не все, конечно, но курсовые офицеры, дежурные и один большой, как нам всем тогда казалось, начальник по строю точно.

Было

жарко, так, как должно быть в нормальном августе, но на беговой дорожке стадиона «Динамо» я не думал о погоде и отпуске, это, наверное, последнее лето, когда я о нем не думал. Я вообще не думал, что у меня будет отпуск, это же для взрослых отпуск, а у меня каникулы раз и навсегда. Я бежал и думал, что вечером вторая беговая тренировка, и не по гладкой дорожке стадиона, а по оврагу, и я был настроен на то, что это необходимо, нужно не опозориться, нужно хорошо пробежать на экзамене по ФП по родному стадиону, где практически вырос.

Экзамен прошел для меня успешно, ноги за последние две недели привыкли к шиповкам, надкостница не беспокоила, и я пробежал свои три километра на отлично. Мой тренер, мама и ее коллеги по работе, наблюдая из подтрибунного помещения, были удовлетворены результатом и даже гордились мной. В моем забеге я финишировал третьим.

Не все, далеко не все смогли «сохранить лицо» во время прохождения этого испытания. Толстожопые мальчишки и девчонки волоклись по дистанции с одной лишь целью – доползти во что бы то ни стало до человека с секундомером. Кто-то просто шел, кто-то периодически останавливался, другие после финиша падали и блевали. К слову, многие парни через пять лет после выпуска превратились в откровенно ожиревших до состояния – «я не вижу, откуда писаю» – особей. Одним из таких был Прохор Семенов. Все два года нашего совместного проживания он несся в пропасть чревоугодия на бешеной скорости. За особый талант вылизывания до блеска задниц командиров всех уровней и бесперебойные поставки из деревни курсовым офицерам сала и прочих радостей ему на какое-то время удалось стать каптером и штатным рукожопым завхозом курса. Однако, после того как из вещмешков, хранящихся в каптерке, стали пропадать консервы, его вернули в разряд обычных гномов нашего чудесного королевства абсурда. Единственным, кроме его невежества и необъятной оболочки, воспоминанием о Прохоре является красный диван, который он и его одновзводники сколотили в подвале казармы из досок, меха и говна и торжественно преподнесли Пэйну (он же заместитель начальника нашего курса), получив от него за это суточное увольнение, полный список заказов на различные хозяйственные работы и, как следствие, официальные прогулы практически любых видов учебных занятий.

Второй вступительный экзамен, по истории, я сдал на отлично, рассказав о Семилетней войне вместо Северной, как того требовало задание в билете, но уважаемым членам комиссии было не до меня: они боролись со сном, жарой и мухами одновременно.

В общем, я поступил и был горд собой, родители довольны, будущее виделось прекрасным путешествием с массой ярких увлекательных моментов. Тогда я еще не подозревал, насколько мой прогноз окажется точным – за исключением слова «прекрасным» на два ближайших года жизнь действительно перекрасилась в ранее неведомые моей психике эмоциональные краски.

Мне сразу повезло – так как я сдал экзамены досрочно, имея отличный аттестат в школе, зачислили меня в институт досрочно и заявили, что как отличнику мне необходимо прибыть в расположение с комплектом спортивной одежды и мыльно-рыльными принадлежностями для ознакомления с условиями жизни в казарме. Такое, знаете ли, сомнительное преимущество. На радостях от благополучного поступления я без промедлений собрал пожитки и прибыл к воротам КПП по адресу проспект Щорса, 6 в установленное время. Надо сказать, что был я там не один. Переминаясь с ноги на ногу, покуривая и переглядываясь, вокруг стояли еще девять персонажей нашего кукольного театра. Совершенно разные люди, но с абсолютно одинаково несчастной судьбой.

Вскоре открылись центральные ворота, точнее, их для нас распахнул дневальный по КПП, кепка держалась на его бритом затылке

каким-то неведомым образом. Первое, что я увидел, – глазки как у крота и странную улыбку, так, наверное, улыбаются в тюрьме, когда встречают прибывших по этапу осужденных. Сережа Котков учился тогда еще на первом курсе, но был уже старослужащим – человеком, многое познавшим и пережившим за последний год. Радость от встречи с нами искрилась на его круглом лице. Он был счастлив, что теперь мы стали частью его мира. Свое приветствие нам он, может, даже репетировал во время патруля или суточных дежурств. Он сказал банальное – «Добро пожаловать в ад!», чем только позабавил нас, но, очевидно, сам получил непередаваемое удовлетворение. Такое же удовлетворение наверняка посетило Сережу, когда через много лет он, став состоятельным бизнесменом, успел выехать на Кипр, избегая ареста по уголовному делу о крупнейшем нелегальном интернет-букмекере в Европе.

Ареал нашего обитания представлял собой огороженную бетонным забором территорию из трех основных частей: трехэтажной казармы и малого плаца; недостроенной столовой и пары обветшалых старых зданий барачного типа; «новой» территории с двухэтажным отремонтированным учебным корпусом и большим плацом перед ним. Эти три части объединялись разбитыми асфальтовыми дорожками, также на территории было КПП, возле него чепок, неработающий банно-прачечный блок, заброшенный дом офицеров и медицинская часть. К медчасти со стороны «свободы» прилегал барак богом забытого подразделения стройбата, в нем постоянно проживала стайка диких солдат, которые всего несколько раз вступали в контакт с нашим племенем.

В первые дни территория института показалась нам довольно большой. Совсем скоро, через месяц-два, она приобрела размеры цирковой арены, где мы были и зрителями, и непосредственными участниками представления. Постановщиками стали командиры и начальники самых разных мастей и калибров, удовлетворяющие таким образом желание показать лояльность вышестоящим руководителям и одновременно продемонстрировать нашу никчемность, унизить, втоптать в грязь, заставить поверить в ошибочность самого факта нашего появления на свет. Уродливые амбиции некогда неплохих людей составляли тогда идеологическую основу воспитания или, точнее, подготовки курсантов – будущих офицеров. Унижение и боль, боль и унижение – вот два основных педагогических средства воздействия на нас в те годы.

Спустя много лет я узнал, что в том месте, где располагалось наше подразделение, в годы Великой Отечественной войны находился концентрационный лагерь для советских военнопленных, а после войны – для бывших солдат вермахта и их союзников. Местечко, как говорится, было что надо, и улыбка дневального Сережи и его приветствие в первый день воспринимаются теперь немного иначе.

Специально обученный человек (я уже не вспомню, кто именно) проводил наш маленький отряд отличников в казарму. Большое крыльцо с навесом, крутыми ступеньками и боковыми кирпичными стенками вместо перил оформляло вход в эту поистине сказочную «пещеру». Под ногами, на потолке, на стенах – все на удивление стерильно. При этом это не был новый интерьер, а напротив – обычные совдеповские декорации официального государственного здания. Чуть позже нам станет известен секрет этой отвратительной чистоты.

На первом этаже располагались административные помещения. Отдельно стоит отметить, что именно здесь находились единственные в нашей альма-матер душевые со стабильно ледяной водой, да и те были недоступны нам все эти два года, потому что предназначались, по мнению начальства, для людей.

Наш второй этаж представлял собой длинный коридор метров 35—40 (взлетку), по сторонам которого, как камеры от продола, расходились кубрики для 5, чаще 6 человек. Оба конца коридора заканчивались окнами. В торце взлетки была гладилка на четыре доски, туалет с умывальником, а напротив входа с лестницы на этаж – пост дневального, где на стене красовался деревянный, как мозги заместителя начальника нашего курса, герб отечества, а рядом стояла тумбочка с телефоном внутренней связи, бесконечным запасом пасты ГОИ и хлястиком от шинели для полировки кранов на писсуарах и пряжек на ремнях. Там же располагались кабинет начальника курса, каптерка, ленинская комната и канцелярия – обитель зла и одновременно кабинет Пэйна.