Чтение онлайн

«Нужно было научить его прыгать с вышки. – Виталий Андреевич с удовольствием вспоминает эту историю. – Но так как сделать это при всех, так сказать при свете дня, оказалось невозможно, я решил дать ему урок прыжков в воду „под покровом ночи“. Он с радостью согласился и поведал мне историю своего страха. Оказывается, он в детстве тонул и с тех пор хотя и плавал кое-как, но никогда не погружался с головой в воду, так как мучительно боялся, что, нырнув, не разберет, где верх, а где низ, и поплывет в конце концов ко дну».

…Ровно в 23.00 они встретились на водной станции. Ночь была теплая, но вода чернела неприветливо,

зловеще. Чтобы рассеять тревожную сосредоточенность лейтенанта, преподаватель разделся и с гиканьем ринулся головой в эту черноту. «Как в бездну, – вспоминает Виталий Андреевич, – но не прыгнуть было нельзя».

Затем, опоясав лейтенанта длинной веревкой и держа ее за свободный конец – получилась лонжа, – предложил прыгнуть ему с бортика любым способом. Тренировка удалась – он прыгнул и с бортика и с трехметровой вышки. Но перед прыжком с пяти метров вновь возникло затруднение: с этой высоты не видно было поверхности воды. Тогда Виталию Андреевичу вновь пришлось нырнуть в бездну, теперь уже с вышки, предварительно разбросав под ней охапку желтых листьев – освещенный луной, тусклый узор определял теперь границу воды.

Виталий Андреевич стоял на нижней площадке, крепко держа свою лонжу. Прошли бесконечные секунды, и он услышал: «Лечу». Мимо него пронеслось тело: оно полуплашмя, спиной шлепнулось в воду, разорвав, разбрызгав призрачный узор…

На следующее утро, когда слушатели всех курсов купались после утренней зарядки на водной станции, начальник первого курса отыскал лейтенанта В. и громко спросил его:

– Когда же сальто-мортале?

– Когда прикажете, товарищ начальник!

– Сейчас!

– Слушаюсь, товарищ начальник! – и В. направился к вышке.

Он летел вниз головой, старательно сведя вытянутые к воде руки, и все замерли от удивления. Это была тишина, но совсем не та, что накануне.

– Зачет! – пожалуй, слишком громко и слишком радостно для преподавателя крикнул Виталий Андреевич. И, не удержавшись, добавил: – Хотя вы, товарищ лейтенант, как опытный прыгун в воду, могли бы сдать норматив и получше…

Первый начальник академии, которого застали братья, был сам Михаил Васильевич Фрунзе. Он проявлял неподдельный интерес к занятиям по физподготовке, считая их мощным средством воспитания стойкого, бойцовского характера, и часто посещал их уроки…

«В те годы у нас занимались многие будущие маршалы Советского Союза, – вспоминает Борис Андреевич. – Будущий военный министр Гречко был самым разносторонним, самым сильным спортсменом среди слушателей академии и неизменно выигрывал все устраиваемые нами состязания по многоборью. Это и преодоление полосы препятствий, и элементы снарядовой гимнастики, спортивных игр…»

Поистине, служба в академии была насыщена обилием знаменательных встреч.

Об одной такой встрече, обернувшейся вдруг поединком, рассказал мне Виталий Андреевич, когда мы работали над книгой «Диалог о поединке».

«Помню, спортивный зал полон фехтовальщиков. Идет обычная тренировка. Я в маске и нагруднике даю урок. И вдруг замечаю, что все как-то всполошились. А некоторые даже встали по стойке „смирно“. Повернувшись к двери, я увидел, что в зал вошла группа командиров во главе с легендарным Буденным.

Через несколько мгновений Семен Михайлович, держа в руке эспадрон и выгибая его в три погибели, говорил мне: „Проходил

по коридору, услыхал лязг оружия и не мог не войти. Вот держу я этот металлический прутик и думаю: хлипковата что-то ваша саблюшка, такой и пуговицу с мундира не срубишь“. Мы посмеялись, и я отвечал, что мы к этому и не стремимся, что мы развиваем боевую ловкость, смекалку, решительность. А что-либо сгубить не входит в наши планы. Коснулся – значит, противник сражен. Семен Михайлович снова рассмеялся: „Все это так, по нельзя разве сабли сделать потяжелее, чтобы они были более похожи на настоящие, боевые? А впрочем, дайте-ка я попробую по-вашему“.

Мы скрестили клинки, и все бросили свои занятия, с интересом наблюдая поединок. Когда я нанес свой первый удар по боку в виде легкого щелчка и получил вслед за этим сильный удар клинком по груди, Семен Михайлович сбросил маску и торжественно спросил: „Ну! Что скажете?“ „Ваш удар запоздал, – ответил я. – Мой был раньше, и судья присудил бы его вам“. „Как? – возмутился он. – Но я его даже не почувствовал! Так, щекотнуло что-то в боку! Мой же мощный развалил бы вас на две части, будь у меня в руке настоящая сабля!“

Я ничего не ответил, просто представил себе, как бы это было, если бы у Семена Михайловича в руках была настоящая сабля.

Мы снова надели маски, скрестили клинки, и каждый опять делал свое дело. Буденный лихо, добротно, сплеча „разваливал меня на две части“, я же, легко касаясь, все время старался опередить и опережал.

Снимая маску и нагрудник, еще тяжело дыша, Семен Михайлович говорил: „Я понимаю, сильно утяжелять фехтовальное оружие не следует, так как спорт – занятие любительское, развлекательное, что ли. Но во всем же нужна мера! Ведь почти невесомое ваше оружие исключает необходимость в силе, в мощности руки. Такое владение саблей становится какой-то цирковой эквилибристикой. Да и все эти ваши опережения, простите меня, так микроскопичны…“

Я молча выслушал его слова, стараясь понять мысли и чувства воина, мощная длань которого еще не забыла исторических сеч гражданской войны…»

Вообще, в те годы фехтовальщиков, равно как и прочих спортсменов, резко критиковали. Отношение к спорту было крайне неустойчивым: то его поднимали на щит, то безжалостно клеймили, откровенно призывая: «Долой спорт! Долой рекорды!» То он виделся спасением от всех бед, то вдруг подвергался жесточайшим и вздорнейшим коррективам. Одна из популярнейших теорий тех времен, пришедшая из страны – устроительницы Олимпийских игр 1912 года, Швеции, заключалась в том, что все виды спорта должны иметь «воздействие симметрическое», если угодно, «двурукое». К примеру, все легкоатлетические метания – и так было и на Играх в Стокгольме – должны выполняться попеременно обеими руками. Те же требования предъявлялись к теннису и фехтованию.

Вообразите фехтовальщика, в момент поединка перекладывающего рапиру из одной руки в другую. Этого времени как раз хватит, чтобы проиграть.

Но игра, самая ее суть, психология не заботили пылких реформаторов. Они твердили примерно следующее: любой вид спорта должен быть таким, чтобы, занимаясь им одним, человек мог симметрично развивать все мускулы тела и, наконец, в столь бурное и переменчивое время можно ли оставить в том числе и спорт без перемен? На страницах журналов и газет шли нескончаемые яростные дискуссии.