Конспект
Шрифт:
– Если развивать только курорт, – сказал секретарь горкома, – это что же: не восстанавливать заводы? Для чего тогда вам проект? Кто здесь будет жить? А что делать жителям города? Уезжать отсюда?
Спорить нет смысла. Конечно, жаль, что нас здесь не поддержат. А кто поддержит? Разве что Головко? Кого поддержит? Нас? А кто это – мы? Я еще не знаю, как на это Евстафьев посмотрит.
– Будем заканчивать, – говорит председатель. – Есть предложение проект согласовать. Других предложений
– За проект спасибо, – говорит секретарь горкома. А про эту свою утопию с городом-курортом забудьте.
Попросили оставить им проект.
– Но мне надо представить его на утверждение.
– А вы оставьте другой, тот, что в карандаше, – сказал председатель. – Нас пока и он устроит.
– Так на нем показана ветка в порт.
Засмеялись.
– Для нас это не страшно, – сказал заместитель. – Даже лучше.
Очень не хотелось расставаться с планом, на котором нанесена ветка. Но и отказать неудобно.
– Хорошо. Но тогда дайте мне еще один экземпляр ситуационного плана.
– Это пожалуйста. Дадим.
Придется заново чертить план с веткой. А что поделаешь?
Поезда ходили через день, сегодняшний ушел. Впереди два свободных дня – пойду к маяку и поброжу по кладбищу. Но утром вдруг почувствовал такую усталость, что пришлось ограничиться маршрутами в столовую, на базар и к морю. Купил селедку, тарань, копченую тюльку и Александре Николаевне первую, еще полураспустившуюся, сирень.
– Уже и сирень. Вот спасибо, отнесу на могилку... Ты помнишь сирень у вас против веранды? Больше нигде не встречала – не куст, а деревце. А какая была сирень! Она цела?
– Цела. И цветет, как и раньше, не каждый год. Это – комнатная сирень, раньше она росла у Калашникова, но так вымахала, что он отдал ее нам. Я помню, как за ней ездил, а Виктор Семенович сказал, что я ее не донесу, и мы вместе везли ее в трамвае. Это было... в апреле двадцать девятого года.
– Даже запомнил, когда это было!
– Мы встретили моих соучениц, и Виктор Семенович надо мною подтрунивал. Вот и запомнилось. А вы его помните?
– Виктора? Еще гимназистиком. Они с Андрюшей дружили, и Витя часто у нас бывал. А мы с Андрюшей стали большими приятелями уже взрослыми. Какие у него цветы были в садике! Поражала всех букетами, которые приносила. Такой маленький садик, и столько цветов!.. Почему-то вспомнилось... Сидели с Андрюшей в садике, я ему рассказывала какой-то анекдот, а ты навострил уши. Я замолчала, а Андрюша сказал: «Да пусть слушает». А ты смутился и убежал. Не помнишь?
– Я, кажется, и ваш анекдот помню.
– Да как ты мог запомнить? Ты же удрал!
– А я слышал начало анекдота. А вечером у нас были гости – Арьевы, Калашников и еще кто-то... А! Ленина подруга, Вера Лапина.
–
– Жива. В Харькове, никуда не уезжала.
– Ты ее видел?
– Нет.
– Ну, продолжай.
– За столом, на веранде папа и рассказал анекдот с этим началом. Вообще, он очень редко рассказывал анекдоты.
– А я вот не помню. Ни одного анекдота не помню, а когда-то их любила.
– Так они вспоминаются при случае.
– У меня совсем не вспоминаются. Даже интересно, что за анекдот я тогда рассказала.
– Нэпман с сынишкой – в зоопарке. Сынишка увидал верблюда и закричал: «Папа, папа, смотри, что большевики с лошадью сделали!»
Александра Николаевна вяло рассмеялась и стала расспрашивать подробности об отце, Оле, их сестрах и зятьях, о Гарике, Калашникове... хотелось спросить, знала ли она Марию Михайловну. Но как спросить? Сказать – Мария Михайловна – неудобно, сказать мама – очень не хотелось. Все-таки спросил:
– А маму мою вы знали?
– Видела несколько раз. – Больше ничего не добавила и ничего не спросила.
Хотелось спросить о Федоре Павловиче, но я колебался. Не спрошу – упущу, пожалуй, единственную возможность: если кто-нибудь знал, то, конечно, знает и Александра Николаевна. А спросить – разбередить еще и эту рану. Но ведь прошло... сорок пять минус семь... тридцать восемь лет! Рана должна была давно зарубцеваться. И я решился.
– Александра Николаевна, вы не знаете, отчего застрелился Федор Павлович? – Спросил, и замерло сердце.
– Федя?.. Ты никогда не видел моего мужа?
– Нет, не видел.
– Он напоминал Федю... Не так внешностью, и даже не характером... Манерами и еще чем-то неуловимым, не могу даже объяснить, чем... Оля это понимала, он и ей напоминал Федю... А тебе не говорили? Ах, да, ты же был ребенком.
– В сорок первом мне было двадцать восемь лет.
– Ну, тогда уже ты об этом не думал. У тебя были свои заботы.
– Но вот сейчас же спросил у вас.
– Вспомнил, потому что со мной встретился... Из оставшихся в живых об этом знают только Яновичи. Не знаю, скажут ли они тебе и теперь.
– А вы?
– Зачем теперь скрывать? Скажу. Но надеюсь на твою скромность.
– Даже Яновичам не признаваться?
– Смотри сам... По обстоятельствам... При случае...
Федор Павлович был эсер – об этом она знала от него. И входил в группу боевиков – об этом она догадывалась.
– А наверняка не знали?
– Нет. Мы условились: я ни о чем не буду спрашивать.
Александра Николаевна разделяла его взгляды и была готова вступить в партию.
– А как же иначе? Я сказала ему: у нас должна быть одна судьба, и он с этим согласился.