Чтение онлайн

Альвина не ответила, ее зубы стучали о чашку, а взгляд, вперенный в стену, был пуст. О чем она думала? О том ли, как уходила отсюда по замерзшему озеру и, оглянувшись назад, прокляла Томарини? Или как возвращалась с Ричем, который вел на веревке пегую козу с острым крестцом? Или как на двор шагом ступил Лысан, тянувший пустую телегу с шапкой Рейниса? И вожжи тащились по земле, в них запутались пучки травы и сухая ветка. Или о том, как тогда заявился Рич… Или она тупо сидела, не думая ни о чем?..

— Отнеси, Зайга, чашку. Я только уложу бабушку и сразу приду.

Но не прошло

и минуты, девочка явилась опять:

— Мама, а Марис электричество портит.

— Как это портит?

— Без конца жмет на выключатель.

Стоя на кровати в одной рубашке, Марис дергал выключатель вверх и вниз, приговаривая:

— …погасни — зажгись… погасни — зажгись…

Спальня то озарялась светом, то погружалась во тьму.

— …погасай…

— Марис!

Мальчик с шумом бухнулся в постель, зарылся с головой под одеяло, его тело тряслось — он смеялся.

— Ты мылся?

— Да, — глухо раздалось из-под одеяла,

— Он двигает ушами, — сказала Зайга.

Высунулось раскрасневшееся лицо Мариса.

— Иди мыться, — потребовала Лаура.

— Так я…

— Ты опять за свое?

— Так я же…

— Ма-рис, прекрати!

— А я без штанов, — упрямился мальчик.

— Где твои штаны?

— Остались на кухне.

— Ну, принеси ему, Зайга, — вздохнув, попросила Лаура: рубашка сына кончалась именно там, где она больше всего необходима, а расхаживать в таком виде действительно неудобно. Потом она снова повела его на кухню и все время, пока он медленно, лениво мылся, стояла рядом.

— Дашь в кровать котенка? — вытираясь, спросил Марис.

— Ты его мучаешь, — жалостливо упрекнула Зайга.

— Он любит спать со мной.

— Любит… Чего ж он тогда все время кричит?

— Ничего и не кричит.

Началась ежедневная церемония: дети заспорили, чья очередь брать в постель Котьку, потом Лаура пошла во двор звать котенка, но тот, словно чуя недоброе, не показывался.

— Ки-сань-ка! — зазывал Марис.

— Нет кисаньки. Ну, живо в постель!

По дороге Марис схватил что-то со стола.

— Что у тебя в руке? — спросила она, заметив черный продолговатый предмет.

Оказалось — коробка с акварельными красками.

— Без нее лечь никак нельзя? — сказала Лаура с грустной улыбкой.

— Ко мне тоже приди! — звала Зайга,

— Сейчас.

Лаура потушила свет и подошла. Глаза понемногу привыкали к темноте, на подушке проступил овал Зайгиного лица.

— Посиди!

— У меня, дружок, еще много дел. Посуду надо вымыть…

— Чуть-чуть, самую капельку.

Лаура присела на край дивана, обе молчали, старый дом был полон таинственных шумов, в окно стукнула ветка.

— Кто там?

— Должно быть, ветер.

За стеной старчески ворочалась свекровь, и под тяжестью ее тела, точно жалуясь, стонали пружины. Она все еще не могла успокоиться. Думала ли она о Риче? Или ждала Вию, которая снова где-то пропадала, охотней проводя время у чужих людей?

— Мама!

— Да?

— Папино письмо… было плохое?

Ветка снова побарабанила в окно.

— Нет, — ответила Лаура, — папино письмо было хорошее.

Молчание.

— Марис заснул?

Они

прислушались — из угла слышалось ровное дыхание.

— Мама…

— Что, дружок?

Молчание.

— Я тебя очень, очень люблю…

Детские пальчики коснулись Лауры. Она погладила дочь, волосы скользили под ладонью живые, теплые, а лицо было прохладное от воды и чуть влажное — как яблоко в росе.

«Так уже было, но когда?»

Она догадалась, что так было всегда.

В стенах и крыше время от времени что-то трещало, казалось — кто-то ходит по Томариням, не находя себе покоя и в этот поздний час.

— Зайга…

— Мм?

— Тебе спать хочется?

— Ага… Только ты посиди…

Когда уснула и Зайга, Лаура вернулась па кухню, где стояло еще не процеженное молоко и на столе был полный беспорядок — грязная посуда, шкурки от огурцов, кривые зубчатые ломти нарезанного детьми хлеба, крошки, рассыпанная соль. Она торопилась все это убрать, принесла воды, в ящике не нашлось ни полена дров, надо было сходить в сарай.

На дворе поднялся ветер. Когда зашумели яблони, слышно было, как падают наземь спелые плоды. Изредка ветер пел в проводах, звук был мелодичный, как у старинного клавесина. На небосклоне мерцал тусклый спокойный свет, всходила луна. Дверь сарая с визгом отворилась, на противоположной стене шевельнулась черная фигура, от неожиданности Лаура испугалась, но потом сообразила, что это ее тень, — над горизонтом взошла луна, пока еще огромная и оранжевая, одетая дымкой. В саду тени возникали десятками, они дрожали в призрачном полумраке, ступали гулкими шагами падающих яблок, являлись из прошлого и плясали при лунном свете вокруг Томариней.

«Надо уезжать отсюда, — думала Лаура, с суеверным, леденящим страхом глядя на танец теней под пение проводов-клавесина, — все равно куда, только бы уехать. Чтобы Ричу не пришлось сюда возвращаться… в развалины кулацкого рая. Пропади он пропадом!»

Все выше поднималась луна, и короче становились тени, но они по-прежнему витали, черные и глумливые.

Издали могло показаться, что в Вязах идет пир горой либо там затеяли свару. Окно было распахнуто, и в нем белым флагом реяла на сквозняке занавеска, из окна вырывалось сразу несколько голосов. По какому случаю у Путрамов народ, удивился Рудольф. Но как только мотор заглох, все прояснилось — это радио! Стариков нигде не было видно, дома хозяйничали чужие громкие голоса, вполне освоившиеся в обыкновенно тихих Вязах.

Путрамов он нашел в комнате у аппарата.

— Что это вы?.. — начал было Рудольф, морщась от оглушительных звуков.

— Тсс! — зашипела на него Мария и сказала еще что-то, во рту блеснул зубной протез, который она носила только по большим праздникам.

На Эйдисе была чистая глаженая рубашка, лицо тщательно выбрито (на подбородке еще держался приклеенный лоскуток газеты), — старики сидели торжественные и нарядные, как в президиуме.

Потянув Рудольфа за рукав, Мария жестом пригласила его сесть, и он подчинился. А тем временем глуховатый баритон монотонно и длинно приводил какие-то цифры.