Чтение онлайн

Я жду. Как говорил Гаутама Сиддхартха, «всё, что я умею — размышлять, ждать и поститься». Жду и слушаю веселые истории из медицинской практики. Больше них раздражает только лошадиный гогот медсестёр. Наконец, меня принимает нейрохирург, похожий на Пита Догерти в его худшие годы.

— На что жалуемся? — у доктора идиотская привычка мусолить и грызть кончик шариковой ручки.

— На это, — я провожу рукой по лицу. — Мне кажется, у меня гематома или черепные осколки в мозге. Не знаю что, но что-то ужасное.

Он сплёвывает

куски шариковой ручки и вновь принимается грызть её:

— Когда кажется — крестятся. Идите на рентген.

Прохожу по коридору с шелушащимися, словно перхоть, стенами. У кабинета с табличкой «Рентген» то ли от холода, то ли от страха колотится старуха. Подойдя ближе, я замечаю, её разбитую губу, руку, упакованную в бинтовую повязку. Она бормочет что-то вроде: «Сраная лошадь… гадина… девка поганая… и не найти мерзость такую».

— Лошадь сбила, — заметив моё удивление, кивает на старуху проходящая мимо медсестра. — Теперь вот нервничает, что не найдёт её.

— Кто нервничает?

— Ну не лошадь же! Идёмте на рентген, молодой человек!

После гимнастических упражнений на столе и порции излучения, вызывающей рак в одном из шести случаев, я попадаю обратно к нейрохирургу с набором чудных снимков своего черепа.

— Хм, повезло, повезло вам, — бормочет он с некоторой грустью в голосе, — ни гематом, ни опухолей, повезло. Разве что ушибы и повреждения соединительных тканей, — он принимается грызть новую шариковую ручку. — Вот вам рецептик. И скажите-ка фамилию, адрес.

Нейрохирург прилежно записывает мои данные.

— Распишитесь, — протягивает он мне свою ручку.

Я чёркаю пару загогулин, боясь испачкаться его слюной.

Медсёстры рассказывают те же забавные истории бледному, пухлому парню с рыболовным крючком в нижней губе и высокой девушке со свёрнутым в сторону носом.

Я покупаю прописанные таблетки. Хотя все знают, что любая таблетка — это просто плацебо. Всё дело в мировом заговоре врачей, лечащих нас от несуществующих болезней.

Когда я закуриваю, меня окликает черноволосая девушка в красной юбке:

— Найдётся закурить?

В моей голове всплывает где-то слышанная фраза pick-up.

— Курение ведёт к раку, — я чиркаю зажигалкой, глядя, как она складывает бантиком тонкие яркокрасные губы, затягивая дым, — а раки лучше всего идут с пивом. Может, выпьем чего-нибудь?

Она смотрит на меня, как на описавшегося котёнка.

— Ладно, — развожу руки. — Никакого пива.

— Предпочитаю коньяк, — улыбается она и протягивает мне руку. — Инна. А вы?

— Даниил.

Мы обмениваемся телефонами. Номер телефона — номер души. Она пробуждается только во время звонка, жаль, что никогда не знаешь, когда позвонят сверху.

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Впрочем, есть и другая пословица: «Не суди о человеке по его друзьям —

у Иуды они были идеальными».

В захламленной комнате шесть человек. Курят травку. Я предпочитаю пить, поэтому снова и снова опрокидываю в себя водку с пивом. Смесь оказывает анестезирующее воздействие: боль от ушибов и ссадин уходит. Вообще алкоголики редко болеют. Обычно у них разом отказывают все внутренние органы.

Люди в комнате выбирают иной lifestyle.

Две девушки, украшенные бесчисленным числом татуировок и серег, с маниакальным упорством режут себе вены бритвой. Они уверили меня, что это истинное мастерство. Нужно делать так, чтобы каждой клеточкой тела чувствовать, как холод стали входит в жар крови. Только так, говорят они, можно получить рафинированную боль, ощутить натуральные эмоции, чистые, как слеза младенца. Лица девушек умиротворены, будто у Будды.

Девушек здесь всегда большинство. В отличие от парней они предпочитают мастурбацию духовную.

Я пробираюсь на кухню. Здесь ошиваются самые задушевные люди. Трое субтильных парней режут себе языки, сливаясь в кровавых поцелуях. Мужеподобная девица, похожая на Эрика Рыжего со скандинавских гравюр, наносит очередной нимфетке искусственное шрамирование. Сегодня оно особенно модно на готических вечеринках.

Забавные люди. Они заживо пакуют себя в гробы. Вера в бессмысленность жизни помогает обрести им веру в смысл смерти как единственной реальной субстанции. Жизнь для них — свербящая боль. Мир вокруг — корпоративная свалка.

Правда, никто из них не скажет вам, почему им так больно. Они превозносят боль, возводя её в ранг вселенской добродетели, но судорожно вжимаются в кресло при виде сверла в кабинете у стоматолога. Ведь к боли нельзя привыкнуть. Пожалуй, только к ней и нельзя. Боль — лучший способ утверждения власти над другими.

Когда я пришёл сюда впервые, то встрял в спор с Дашей, шестнадцатилетней девушкой с взглядом волнистого попугая.

— У меня был парень. Мы любили друг друга и клялись быть всегда вместе. Однажды он бросил меня. Я напилась таблеток, но, к несчастью, осталась жива. Тогда я поняла, жизнь — это нескончаемая, бессмысленная боль. Так зачем радоваться тому, что приносит боль? Не проще ли поклониться смерти как спасению?

— Дешёвая фикция.

— Ты конформист, Грех, — бубнила она, — освободи свой разум. Пойми, что жизнь ничего не стоит.

Я видел женщину с кистой почек, похожих на гнойные грозди винограда.

Видел человека с вырезанной двенадцатиперстной кишкой, который был не в силах контролировать собственную дефекацию.

Человека в последней стадии рака кожи с лицом похожим на забродившую компостерную яму и надписью на двери своего дома «прокажённый, убирайся».

Таким людям проще применить эвтаназию. Но они жили, смеялись, боролись. Эти Иовы современного мира. Наверное, жизнь для них имела свою цену.