Кмель
Шрифт:
– Вообще не разберёшь, – охотно согласился я. – Ни сразу, ни потом. Я думал, это только в моей голове происходит. Отец говорит, мол, у тех, кто много книжек читает, в конце концов, весь мозг выгорает, и что от таких никакой боевой эффективности! Мол, именно по этой причине, их даже в армию не берут.
– Отца взяли?
Изосим и сам знал ответ.
– Пойдём-ка…
Он поднялся с бревна и поманил меня наверх, туда, где начиналась, тропинка, ведущая к лесу. Тянулась она прямо возле самой изгороди, отгораживающей дедов огород от наступавших орд репья и лопуха. Может потому, что тропинкой
Я и раньше, сколько себя помню, любил смотреть в ночное небо. Даже посреди ночи просыпался и тайком выбирался во двор. Звёзды не давали мне спать, даже под плотным слоем облаков ощущал я их волнующее присутствие. Нигде, как в Филатах, они не подбирались ко мне так близко! И вот ещё что – доведись мне увидеть какую-нибудь звезду ровно над печной трубой, она уже навсегда укоренялась в моём восприятии именно в этой конфигурации. Это означало, что теперь я знаю, где она живёт и чем дышит, и назавтра я встречу её, как свою старую знакомую, немного смущённою моим тайным знанием.
В тот вечер на выученном назубок, небе, я увидел много новых звёзд и только та самая – над трубой за время моего отсутствия исчезла навсегда!
Шли осторожно. Не потому, что было плохо видно, наоборот, боялись выдать своё присутствие, попасть в поле чужого зрения. Он не просил меня об этой осторожности, не было такого уговора, но было нечто иное, куда более важное – это незримая и бессловесная связь между нами, возникшая, между прочим, ещё где-то далеко за пределами нашего личного знакомства.
Изосим – звезда, свалившаяся с небес! И придёт же такое в голову!
В один момент, как по команде запели цикады, что означало полный переход от вечера к ночи, теперь ночь – единственная и полновластная хозяйка положения и нам не остаётся ничего другого, кроме как чутко и своевременно потакать ей во всех её самых немыслимых капризах!
Кто-то вышел в сени, развернув на полу ковер из света и печной взвеси, обыкновенно заполнявшей всё пространство дома – бабушка. Значит, уже зашила рубаху, подумал я и тотчас же посмеялся над собственной глупостью. Какая, к чертям, рубаха, ведь рубаха, как и сам рубаха-парень оставалась в моих воспоминаниях, навеянных магией места! Теперь зима, я плохо одетый сижу и мёрзну на пороге, а на мрачном холодном небе ни единой звезды!
– Сёма! – позвала бабушка. – Где ты, милый! Идём за стол, сынок!
Вернувшись в горницу, отца с дедом в их привычном земном обличии я уже не застал, ребята к тому времени уже успели хорошо продвинуться по Млечному Пути! Сестра, повязав на талию, бабушкину шаль, пыталась изобразить танец живота. Получалось что-то вроде «Возле деревьев стояло окно». Впрочем, публика горячо приветствовала танцовщицу, а растроганный до предела, инопланетный дедушка, с трудом покинув, звездолёт, даже вручил исполнительнице надкусанное куриное бёдрышко!
В прошлый приезд сестра продемонстрировала почтенной публике чудеса дрессуры, вследствие чего кошка Муська, исполнявшая роль тигра, вскоре наложила на себя лапы.
Пахло борщом и домашней выпечкой.
Я занял место за столом и попросил налить себе кваса, дабы
Помню, как я мучительно переживал за дедушку, пока бабушка не открыла мне великую тайну Магистра Музыки. Как оказалось, за всю свою многолетнюю творческую жизнь, непревзойденный укротитель гамм умудрился овладеть всего лишь одним единственным мотивом под названием «Коробейники» и куда бы ни звали дедушку: на свадьбу, крестины или похороны, он всюду играл только эту, отшлифованную до блеска, мелодию. Всё остальное его уже не волновало, это было исключительно проблемой благодарной публики!
– Вот, Семён Игнатьевич, – посетовала мама, – в который раз вам говорю – зря гармонику порвали. Послушали бы сейчас что-нибудь классическое. Рахманинова того же… Или Мусоргского…
– Какого? – не понял дед, целясь горлышком в стакан. В этот момент он сильно напоминал мне кентавра или, привычнее говоря, Центавра из южного полушария неба!
Я зарылся лицом в скатерть! Поразительная мамина способность «включать дурочку» всякий раз вызывала во мне бурю неуправляемых эмоций! Мама работала учительницей, преподавала английский язык – найдите в учебной программе предмет более скучный, чем этот и я немедленно куплю вам билет до Лондона! Вот ей и
приходилось разбавлять чуждую абракадабру чем-то близким и понятным каждому Ваньке с пролетарских окраин. С юмористическим оттенком разумеется. Так, чтобы уж совсем по-нашему.
Особо яркие образцы педагогического творчества мамы, а никак иначе это не назовёшь, золотыми буквами (латинскими, разумеется) были вписаны в славную трудовую летопись нашей школы. Приведу для примера лишь один из них.
Был у нас в школе паренёк – ростом под два метра, а он всё в восьмом классе. В последнем для него. В те времена можно было уходить из школы после восьмого. Звали «малыша» Бигфут. Ну, то есть, поначалу это была кличка, которая со временем превратилась в имя-отчество, потом в фамилию и, наконец, в антропологический феномен. История знает массу примеров подобной трансформации.
Так вот все ему: соберись, человекообразный, подумай хорошенько и закончи-таки этот чёртов класс, потому, что дальше ты уже никому ничего не должен. Можешь смело отправляться в свой лес и есть там белок. Но в том то и беда, что как раз думать у Бигфута не получалось. Он может и рад бы, да нечем. Он и по-русски то читать не может, а тут ещё эта, блин, англичанка со своими претензиями!
– У меня такое чувство, что она всё время матерится! – признался он как-то школьному дворнику Стёп Стёпычу в процессе распития очередного баллона браги.