Клювы
Шрифт:
— Раз, два, три, — считал он, — четыре, пять, шесть.
За спиной Камила улыбнулась во сне и потерлась носом о наволочку.
6.4
Бабушка Догма снова заняла свой пост. Невидящими глазами таращилась в небо.
Украинская улица внешне не пострадала от ракшасов, а грузная старуха возле поликлиники усиливала обманчивое впечатление. Что заставило ее прийти сюда, притопать из супермаркета? Память о любимой лавочке?
Корней припарковал внедорожник у дома. Лампочка бензобака мигала, но мародерствующая
Бабушка Догма зашевелилась, принюхалась.
— Не вставайте! — Корней поднял руку, чтобы свет озарил слепые глаза старухи. Бабушка Догма завалилась на спинку лавки, приняла свою обычную позу для сна. Забормотала.
Он напряг слух и разобрал в мычании спящего человека:
— Ночью… кормит птенцов… слабеет…
Словно заблудившиеся в лабиринте души взывали к нему с просьбой о помощи или мести.
Корней отворил подъездную дверь.
Дядя Женя уполз с площадки — багровые потеки вывели на задний двор. Сосед скорчился под мусорным контейнером. И мертвый он продолжал сжимать нож и таращиться в небо. Смерть наступила от потери крови — асфальт был выкрашен красно-коричневым. Утешало лишь то, что дядя Женя не осознал момент перехода.
— Я же мог вас спасти, — сказал Корней, — соорудить шину, перебинтовать.
«Тогда, — напомнил голос разума, — погибла бы Оксана».
Замкнутый круг.
Корней попытался закрыть соседу глаза, но плоть окоченела, веки не поддались.
Так и остался дядя Женя изучать в посмертном состоянии облака.
Хотелось лечь рядом и рыдать, но в клокочущем свете Корней отыскал силы, чтобы добраться до этажа.
В коридоре зажглась и с хлопком перегорела лампочка. Он покинул квартиру позавчера, но, казалось, прошла целая вечность. Недоеденные орехи ждали на столе. В холодильнике скис борщ. Корней очистил от обертки шоколадный батончик, надкусил.
Горящие люди падали с моста на паром и ползли, пачкая сажей и ошметками горелой кожи палубу.
Корней едва успел добежать до унитаза. Его вырвало нугой, орехами и желудочным соком.
Слезы капали на ободок.
Он включил душ и долго намыливался под струями.
В семнадцать лет он написал рассказ, победивший на областном конкурсе. Сочинил под впечатлениями от первой любви и от сборника Ричарда Матесона. Называлась новелла «Временно исполняющий обязанности». Важный бородатый прозаик вручил лауреату статуэтку, крылатую Нику (отчим сломал ее, когда искал заначку в книжном шкафу).
Лучшим подарком был бы комплимент от мамы, но, прочтя семистраничный текст, она сухо заметила, что рассказ мрачный и глупый.
«Литература не приносит денег! — бросила она, прежде чем навсегда завершить любые литературные беседы с сыном. — Займись чем-то полезным».
Он внял совету. Больше не писал.
Но зачем-то хранил рукопись. Она ассоциировалась еще и с Маринкой. Бывшая подружка хвалила слог и предлагала Корнею сесть за роман.
Рассказ, понравившийся Маринке (и сонным членам конкурсного жюри), был о выборе.
Корней, не одеваясь, лег на застеленную постель. Здесь в субботу спала
Как же далеко она теперь! Дальше дачи Альберта, дальше известных ему географических точек. Под чуждыми звездами и летящими кометами, в стране вечного сна.
Корней закурил последнюю сигарету и зажмурился.
Он вспоминал свой мрачный и глупый рассказ, восстанавливал по предложению. Словно читал его вслух Оксане.
До конца Катиной пары оставалось полчаса, и Дима Бахтин пыхтел над учебником по педагогике. Он пририсовывал рога Сухомлинскому, мысленно смиряясь с тем, что грядущая сессия станет для него последней. Родители явно переоценили интеллект сына, «поступив» его на географический факультет.
Дима тщательно вырисовывал свиной пятачок, когда появился этот парень.
— Простите, что отвлекаю, — сказал незнакомый молодой человек. Первый или второй курс. — Не могли бы вы уделить мне минутку внимания?
Дима оторвался от своих художеств.
Незнакомец был худым, угловатым, имел непримечательное лицо и серьезные проблемы с кожей. Щеки и нос покрывали разноцветные прыщи, от фиолетовых и красных до белых, готовых вот-вот лопнуть.
Как многие прыщавые юнцы, он носил длинные волосы, собранные сзади в засаленный хвостик.
— Чего? — спросил Дима.
Обычно такие вот тощие ребята избегали крепкого спортивного Бахтина, но данный экземпляр смотрел на него открыто и без опасений.
— Понимаете… — начал парень, садясь за стол. (Разговор происходил в столовой.) — Я учусь на философском факультете. Меня зовут Герман. И…
Дима не сдержал смешок.
«Герман! Как же, наверное, ровесники подтрунивают над ним, философом Германом, с этими его ужасными прыщами!»
— И, — спокойно продолжал парень, — я хотел бы попросить вас помочь мне: в качестве эксперимента ответить на несколько вопросов.
— Ну, валяй, — согласился Дима, подкупленный храбростью юнца. — Только предупреждаю заранее, я в твоей философии — дуб дерево.
— Знания здесь ни при чем. Это что-то вроде теста, и мне нужны ответы стороннего человека. Итак, эм-м…
— Дима.
— Дмитрий, представьте, что вы — Смерть.
— Смерть?!
Диме Бахтину опять стало смешно. Это выканье, это «Дмитрий» вкупе с железобетонной серьезностью философа, а теперь еще смерть какая-то.
— Смерть. Как персонифицированное явление. Как способная мыслить личность, понимаете?