Клювы
Шрифт:
Свет вопрошал, ноя в суставах: зачем мы тратим драгоценное время на трех жаворонков?
Корней ощущал присутствие некой силы, союзника, желающего победы и не ведающего жалости.
«Оксана заразила тебя идеей богоизбранности! — ужаснулся внутренний голос. — Ты уже думаешь об этой силе как о настоящем отце. Что на очереди? Непорочное зачатие?»
От света и от сомнений в черепе было тесно.
«Я схожу с ума».
В тишине спящая Алиса сказала:
— Ночью.
— Ночью, — вторил Коля.
—
— Ночью Песочный человек кормит своих птенцов.
— Ночью он слабее, — сказал Коля; его глаза вращались под веками.
— Убей его ночью! — велела безапелляционным тоном Алиса.
— Лазбуди нас… — шепнула ее дочь.
Снаружи (9): всюду
Мир спал.
На рыбном рынке Сеула, в метро Пхеньяна, в трущобах Найроби, на стадионе Приштина.
Мир коченел.
Ночью пятого дня грызуны вышли из подземелий, подвалов и катакомб. Серые и черные тушки крались по городским улицам — сперва осторожно, потом все смелее и смелее. Крысы подползали к оцепеневшим лунатикам и принюхивались.
В квартирах голосили запертые коты. Собаки драли дверную обивку и скулили испуганно. Изголодавшиеся питомцы умоляюще терлись о ноги хозяев. Те смотрели на луну, прильнув к оконным стеклам. Безучастные, оглохшие.
Дохлые хомячки, дохлые попугайчики разлагались в клетках.
В зоопарках ревели слоны. Гиены вставали на дыбы. Обезьяны дергали за прутья. Волки выли. Лаяли лисы. Тигр кричал «Аум!» и носился по вольеру; мухи роились вокруг обглоданных костей — два дня назад ему сбросили на съедение смотрителя зоопарка. Но смотритель закончился; тигр вновь проголодался.
Дикие звери выходили из тундры, из джунглей, из саванн и обсуждали на своем зверином наречии странные перемены, творящиеся в логовах злейших врагов — людей.
Бурый медведь семенил, озираясь на вымершие новостройки Северодвинска. Шакалы робко приближались к небоскребам Исламабада. Белые совы влетели в разбитые окна Хельсинкского аэропорта и оседлали стойку регистрации.
Раздувшаяся лошадь сплавлялась по Сене.
Перекормленные чайки лениво дрались за еду в мэрии Алгарве, в Португалии.
Подавая пример стае, волк-вожак двинулся к мерцающим огням Фэрбанкса.
Крыса вгрызлась в босую женскую ступню и, не встречая сопротивления, лакомилась истекающим кровью мясом. Женщина лишь слегка морщилась.
Над обезумевшим миром сверкали голодные звезды, и на орбитальной станции космонавты смотрели в иллюминатор. Вокруг них, как драгоценные камни, как трепещущие живые комочки, как желтоватые хрустальные шарики, плавали пузыри — болтающаяся в невесомости моча. Луна отражалась в остекленевших глазах космонавтов.
6.3
«Не обижайтесь на меня. Я попробую
Филип в который раз перечитал записку.
Четыре часа миновало с тех пор, как за кустами загудел мотор «Ленд Крузера» и светящийся мальчик укатил совершать подвиги.
От волнения раскалывалась голова. Стоило признать, раскалывалась она и от утомления. К полудню Филип поймал себя на том, что откровенно клюет носом, уронив подбородок на грудь. Даже в самую лютую чертову неделю он дремал по десять минут за ночь. Недостаточно, чтобы отдохнуть, но хватит, чтобы превратиться в ракшаса.
Организм был истощен. Кратковременная память подводила.
В какой-то момент он засомневался: кого именно он стережет? Вилму и… Оксану? Нет, Вилму и Камилу.
Черт возьми!
Он ударил себя по щеке.
«Соберись-ка! Вилма мертва».
Филип дробил зубами кофейные зерна и часто умывался.
«Меня зовут Филип Юрчков, я не спал сто двадцать шесть часов. Является ли это рекордом? Что говорят английские ученые?»
Филип топнул ногой в ботинке по сердцевине кострища. Зачерпнул горсть остывшего пепла.
А что, если силы ему давал Корней? Будто аккумулятор, подзаряжающий батарейки. И как только Корней уехал (сбежал), замигала одинокая черточка в углу экрана. Энергия вытекла.
Филип навестил мирно спящих женщин. Поговорил с ними, рассказал о поступке Корнея. «Подлом поступке», — уточнил он.
Дом Альберта наводнили тени. Печь остыла. Кто-то чужой бродил по двору.
Филип вывалился на крыльцо, сжимая в руке топорик. Прикоснуться к автомату он так и не смог. Тени сужали кольцо.
— Я не сплю! — прохрипел он. — Не подходите, я еще не уснул.
Сосны колыхались на ветру. По озеру скользила рябь, гарцевали водомерки. Женщина в голубом платье стояла в десяти метрах от дома. Обхватила себя руками, словно продрогла. Рыжие волосы падали каскадом на голые в веснушках плечи.
— Яна… — прошептал Филип.
Топорик стукнул обухом о настил.
— Здравствуй, мой мальчик.
Он узнал платье, длинное, до пят, они купили его в Берлине, где у Филипа была выставка.
Глаза травянисто-зеленого цвета источали нежность. Печальная улыбка ранила в самое сердце.
Филип приблизился.
— Ты умерла, — сказал он.
— Не здесь. — Яна коснулась его лба. Филип перехватил запястье, ощупал. Теплое, настоящее, без ужасных надрезов. Родинки, рыжие точки, шрам — в детстве Яну укусила собака. Филип застонал, прижимая ладонь жены к губам.
Запах развеял сомнения. Так пахло из гардероба долгое время после ее смерти. Обонятельный призрак, поселившийся в вещах. Филип обрызгивал квартиру духами Яны, а когда духи закончились, купил новые флаконы. (Продавец сказал: «Вашей жене понравится».)
Артемьев Р
рейтинг книги
