Катя
Шрифт:
— Теперь уж, значит, не придёт, — сказала она, слезая с плиты. — Садись, будем есть пироги.
Чем больше старилась Катя, тем сильнее проявлялись в ней родственные чувства, крепче связывали кровные узы.
Теперь основные Катины заботы были сосредоточены вокруг сестры. В прежние годы о сестре этой мы почти и не слышали. Знали только, есть у Кати старшая сестра, давно уехавшая из Тюшевки. Когда-то устроилась она в нашем городе горничной в театр, с театром же уехала на юг. Домой в деревню не приезжала, письма от неё приходили редко. А
Ожидание, хлопоты, встреча. Даже комнатку свою Катя заново побелила.
Меня пригласили. Как они были не похожи! На фоне величавой, властной сестры Катя выглядела щупленькой, маленькой. Сестра распоряжалась, угощала, объявилась хозяйка, а Катя в услужении у неё, всё время боится не угодить.
Муж сестры Николай Петрович во всём повиновался жене. Был он лет на пятнадцать её моложе. Длинная, высоченная его фигура как-то совсем не вписывалась в Катину маленькую комнатку, казалось, он всё время испытывает неловкость, не знает, как повернуться, встать, сесть. Деликатный, предупредительный, тихий. Работал он на Кубани киномехаником, умел всё смастерить.
— Золотые руки у Николая Петровича, золотые руки, — с гордостью говорила Катя.
Погостили они с месяц в Москве и уехали к себе на Кубань. А Катя всё вспоминала. Нет-нет да и похвастается зятем, видно, пришёлся ей по душе.
Началась Великая Отечественная война и надолго разлучила их с Катей. В те годы всем хватало горя, и Катя, всегда участливая к чужой беде, не была одинокой. О своих она ничего не знала. Только в самом конце войны получила письмо от сестры. Та сообщила, что наконец встретились с Николаем Петровичем. Остались они без крова. Получил он на фронте тяжёлое ранение, вернулся к ней без руки.
Катя вся отдалась заботам о них. Опять собирались посылки.
Съездила она к ним на Кубань и вернулась с новой заботой: решила строить им дом. Влезла в долги. Работала на двух работах. Всё распродала, что имела. И помогла им купить домик в станице. Теперь каждую весну спешит Катя туда, как на праздник, работать в огороде, сажать, полоть.
На пенсию давно вышла, поседела. Даже зубы, прекрасные Катины зубы начали сдавать, то один сломается, то другой. Только сердце всё молодое. Тащится на Кубань, навьюченная всем, что за зиму скопит и соберёт. А возвращается какая-то просветлённая.
Когда это случилось, нянчила Катя малыша в семье полковника, слабенький был ребёнок, всё простужался. А она в нём души не чаяла.
Получает она телеграмму от Николая Петровича: «Приезжай немедленно». Такие телеграммы к ней и до этого приходили. Получит, разволнуется, решит, что умирает сестра. Приезжает в станицу, узнает — радикулит. С домом, с садом не справляются. Подумала Катя, что и на этот раз так будет. Заказала она телефонный разговор, побоялась оставлять слабенького
Мигом Катя собралась, полковник билет достал. Обливаясь слёзами, уехала она хоронить сестру.
Вернулась довольно быстро. Я увидела её через несколько дней. Она показалась мне даже помолодевшей. Слова соболезнования приняла сдержанно, не плакала.
Я дивилась Катиному мудрому спокойствию. Думала, как просто отнеслась она к этой ужасной смерти. Хотя и заметила в ней какую-то затаённость.
Чтобы как-то её поддержать, стала видеться чаще. Все Катины разговоры вертелись вокруг Николая Петровича.
— И как-то он там один теперь будет? И больной-то он уж очень, и безрукий.
— Ну, что вы так о нём печётесь? Долго не провдовеет. Тем более домик у него есть, — сказала ей и осеклась.
— Какой уж там домик, весь развалился. Да разве я против? Пусть! Мне ведь, чтоб ему было хорошо, — ответила она, как мне показалось, смущённо.
И тут меня осенило. Нет, не хочет Катя, чтобы его женили. Хочет взять на себя все заботы о нём.
Дни проходят. Неспокойна наша Катя. Как-то говорю ей:
— Вот вы всё переживаете. А почему бы вам не взять Николая Петровича к себе в Москву? Что он там один будет делать? И вам легче будет.
— Я бы рада. Да как?.. Кто его пропишет в Москве?
— Запросто, — говорю. — Он вдовец, зарегистрируете с ним брак.
— Оно, конечно, так… — помолчав, говорит Катя. — Я и об этом уже много думала, и ему писала.
— Что же он?
— Он-то ничего, согласен. Пишет: как ты хочешь, так и будет.
— Так что же?
— Сны мне всё снятся. Вижу я тут своего Ян Яновича. Грустный такой стоит, смотрит на меня. Слышу его голос: «А меня ты спросила?»
— Что за ерунда! При чём тут сон. Какие могут быть у вас сомнения? Не замуж же вы за него захотели? Доброе дело задумали.
— Так-то оно так. И сестра мне тут снилась. Встала в углу моей комнаты, руки в боки: «Ничего-то у тебя, говорит, не получится».
Я не знала, что ей ответить.
— Ну, подождите ещё, подумайте. Конечно, никогда не нужно спешить.
— Что тут думать-то! Жаль мне его, пойми ты! Жаль…
Так вот оно что. Вот почему и помолодела, вот почему и светится вся. Это любовь!
Да, да — любовь. Была она подспудной, но с первого же его приезда в Москву. Катя, может, и сама не догадывалась о ней. Но все жертвы, этот рабский труд на них обоих. Нет, не мог он объясняться только родственными чувствами.
Что же, думаю, прекрасно. Значит, нет для любви возрастных границ. Вечно теплится она в женском сердце и только поджидает случая, чтоб разгореться.
Поздней осенью собралась Катя ехать к нему. Чувствую, волнуется, переживает свою поездку.
— Катенька, — говорю, — успокойтесь. Вы должны ехать с лёгкой душой.