Чтение онлайн

Руттул нарушал законы, но уважал обычаи, она же безрассудно отвергала самые устои майярского государства, прибегая к законам, только когда требовалось спасать свою никчемную, пропащую жизнь.

Как, как отчитаться за это перед сыном Руттула?

Но служба заканчивалась, и она выходила из сумрачного храма на солнечный двор, и Смирол уже не казался ей таким уж позором, и Томас Кениг уже не пугал — до ночи, пока в минуты перед сном она вновь не вспоминала о своих прегрешениях.

Неспешно подошла весна. Еще не весь снег стаял, а обитатели монастыря почти все свое время стали проводить

во дворе, радуясь теплому ветру и расцветающей природе. Как раз тогда Карми и занялась делом, которое удерживало ее в стенах павильона.

Там у окна стояла конторка, за какими обычно работают переписчики; в шкафчике нашлось все для приготовления чернил, там же лежали превосходные перья и тростниковые ручки. Небольшая бронзовая песочница была настоящим произведением искусства, песок в ней был белый, чистый, мелкий. Особенно восхищала Карми киноварь — настолько, что однажды она не выдержала, достала флаконы с красками и сшитую из листов пергамента тетрадь.

На несколько мгновений она задумалась: что бы такое написать? Потом решительно вывела начальные слова песни: «Алойта дэнаи» («В сердце моем»). Она старательно украсила эти два слова завитушками, добавила несколько черточек обыкновенными черными чернилами и аккуратно дополнила замысловатый узор тремя точками золотой краски.

Раскрытая тетрадь с этими словами пролежала на конторке несколько часов. Карми порой подходила, любовалась пламенеющими словами и подумывала, о чем будет писать дальше, а вечером убрала тетрадь в ящик. И вынула только на следующий день после утренней службы и завтрака.

«В сердце моем печаль.

В сердце моем долг борется с любовью, и это причиняет мне боль, которую стерпеть трудно. Как мне быть, кому мне выплакать эту боль, кто поймет меня?..»

Когда Карми писала, мысли сами приходили в порядок. Она еще не была готова принять решение, но необходимость этого решения уже признана — и верность этому решению тоже. Если она его примет — придется идти до конца.

Ах, как сложна и запутанна жизнь! И Карми, укладывая мысли свои в длинные, замысловато-изящные, со скрытым ритмом фразы, возможно, не была точна в том, по каким мотивам она совершала те или иные поступки, однако она была искренна, ибо сейчас понимала свои действия именно так.

Однажды госпожа настоятельница, позвав ее к себе, сказала:

— Дитя мое, где-то там в твоем павильоне, среди вещей Аоры-переписчицы, должна быть тетрадь. Пожалуйста, найди ее и принеси мне.

Карми покраснела, сообразив, что свои излияния пишет в чужой тетради, да еще из новых, нескоблёных листов пергамента наилучшей выделки.

— О… госпожа моя, — проговорила она смущенно, — боюсь, тетрадь я испортила. Разрешите мне написать Пайре, он пришлет со Стэрром новую.

Настоятельница удивилась, но виду не подала. Как смеет эта девочка, пусть она и благородного рода, так фамильярно говорить о наместнике княжества Карэна? Видно, Пайра всерьез влюблен в нее, если позволяет такое.

— Тебе нельзя писать Готтису Пайре, — сурово ответила она. — Да и он поступает необдуманно, посылая тебе подарки со своим хокарэмом. Пайра женат на принцессе, это оскорбление ее высочества.

За все время пребывания Карми

в монастыре Стэрр приезжал еще два или три раза, привозил одежду более подходящую по сезону и разные мелочи. Карми запоздало сообразила, что по отношению к госпоже Байланто это действительно выглядит некрасиво. Ну послал бы Пайра простого слугу, это еще ничего, но хокарэма…

— О-ой! — вздохнула Карми, приложив руку к щеке. — Боги небесные, как же это я не сообразила!

— Госпожа Байланто приезжает послезавтра, — продолжала настоятельница. — Тебе, пожалуй, лучше на время ее визита покинуть монастырь и удалиться в один из лесных скитов.

Совет был хорош, но только в том случае, если бы Карми и в самом деле была любовницей супруга высокой принцессы.

— Госпожа Байланто едет на лето в Забытую Столицу, — объясняла старая монахиня, — и по дороге остановится у нас.

По дороге? Но трудно сказать, что монастырь находится по дороге из Пайер-Орвит, где принцесса провела конец зимы и весну, в Забытую Столицу. Есть пути и покороче, да и поудобнее. Нет, госпожа Байланто едет сюда вовсе не для того, чтобы поклониться святыням.

— Я не поеду в скит, госпожа моя, — твердо заявила Карми. — Если госпожа Байланто приедет и спросит меня, мне все равно придется возвращаться.

Старая дама пожала плечами:

— Как хочешь, дитя мое. Ты смела, но неразумна.

Карми почувствовала, что ее отказ уехать чем-то задел настоятельницу. Она же хотела «девушке Сабад» добра. Встреча всесильной принцессы с безвестной, но удачливой соперницей, похитившей сердце ее супруга, могла закончиться очень плачевно. Лучше бы убрать Сабад подальше: с глаз долой — из сердца вон, глядишь, и минует гроза голову безрассудной девчонки…

— Как хочешь, дитя мое.

Вернувшись в свой павильон, Карми встала у конторки и записала последние слова своей исповеди:

«В сердце моем любовь и горе, долг и преступление, в сердце моем — жгучая отрава.

В сердце моем — печаль».

Это была последняя страница тетради, и внизу Карми нарисовала золотом изысканно-изящное соцветие ранага, а рядом с ним — черный колючий чертополох, лукаво сияющий алой шапочкой цветка. (Она не думала о том, что это значит, но годы спустя, когда тетрадь эта вошла в литературу Майяра под двумя названиями — «Алойта дэнаи» и «Плач по Руттулу», — утвердилась версия, что рисунок символизирует Руттула в виде золотой грозди и рыжего хэйма Смирола в виде красноголового чертополоха.)

Госпожа Байланто прибыла в монастырь под вечер. Старая настоятельница поспешила к ней, но высокая принцесса хоть и поприветствовала ее учтиво, все же до длительной беседы не снизошла: тотчас же осведомилась о юной даме, которая уже несколько месяцев пользуется гостеприимством монастыря. Настоятельница велела послушнице сбегать за Иллик Тайор, но Байланто возразила:

— Что вы, что вы, это неудобно! — и послала с послушницей одну из своих придворных дам.

Удивленная настоятельница увидела, как стремительно вбежавшая Сабад остановилась на пороге, попробовала сделать церемонный реверанс, но Байланто, схватив ее за руку, притянула к себе, обняла, поцеловала.