Караван
Шрифт:
Постепенно все эмоции вытеснила холодная ярость.
Вдруг все звуки сделались ослепительно чёткими, словно до них можно было дотронуться кончиками пальцев. Он слышал такой же, как и доселе, безразличный механический голос бортового компьютера, игравшего прощальную симфонию под названием «Pull up!»; слышал бортинженера Терехова, пронизанного страшным треском во всём теле и его захлебывающееся «Не убивайте!»; слышал краткий блок из утренних новостей, где картонный ведущий назовет его по имени, показывая картонные лица скорби, несущие пары картонных гвоздик и игрушек; видел тысячи цифровых символов под чёрными фотографиями суточных соболезнователей; слышал запах воска поминальных
Может, он даже готов был повиноваться дрожащей команде диспетчера, озабоченно высматривавшего за стеклом наблюдательной вышки яркий столб огня и черные, как сама ночь, клубы дыма:
– Аварийные службы на полосу!
«Ловец снов»
– Рома? – по голым бетонным стенам, источавшим запах мокрого цемента, прокатилось с трудом уловимое неожиданное женское сипение, придавленное тяжестью обжигающего глотку кашля. Не успел ещё уйти в точку последний осколок сновидения, как раскатистый гром жара обрушился на единственное живое создание, застрявшее в этой комнате, как в скорлупе.
Прямо со сна, с ещё сохранившемся рубцом от подушки на щеке, женщина начала извиваться по отсыревшей от пота постели, стараясь убаюкать ломоту в обезвоженном теле, отчего её выцветшее испещрённое морщинками лицо покрылось горячим румянцем, какой проступает у юных застенчивых барышень, застывших мишенью на купидоновском стрельбище. Но не оказалось в этот раз ни барышень, ни разрывающего душу любовного зноя. Только вросший стальными шипами под кожу ошейник хвори, который то бросал измождённую женщину в колючий холод, то накрывал зыбучей жарой, пробивая очередной температурный рекорд.
Она не помнила, как заснула. Как грохочущее самыми тёмными мыслями сознание, вторые сутки ведущее неравный бой за тишину, запросило перемирия, и женщина, наконец, всеми фибрами души ощутила, как по капельки отступает дремучая злоба, уступая место полнейшей апатии к происходящему. Теперь, едва она успела облегчённо выдохнуть и потупить глаза после пробуждения, как гонимые лихорадкой цепи полубреда вновь двинулись на штурм удерживаемой высоты с новой силой.
Как незаметно и хаотично запутываются в клубок наушники, так и эта женщина, обмотанная сейчас, по её ощущениям, всеми канатами мира, не могла поймать точку отсчёта, с которой ей удастся вспомнить собственное имя, местоположение и понять, почему ей приснилась гибель рейса «Екатеринбург – Москва» пятилетней давности. Одно она знала совершенно точно – на дворе разлеглась глубокая ночь, а это значит, что очередной день прошёл, как безликий прохожий.
От маленькой пустой комнаты с голыми стенами, вдоль которых с месяц штабелями лежали рулоны обоев в ожидании часа быть доклеенными, веяло ужасом и смиренной безнадёгой – зимой, иначе говоря. Тягучей, идущей иглой прямиком под ноготь зимой. Где-то за стенкой скрипели двери – каждая на свой манер – и гулко пел топот призрачных ног, похожий на удары настенных часов. Лишь охваченная болезнью женщина, плавящиеся виски которой были готовы слететь с орбиты, знала, что это никакие не часы, а вполне конкретная фамилия, да к тому же ещё и сильно выпившая. Более того, эта фамилия числилась и за самой женщиной.
За окном первого этажа господствовала вьюга, похожая на пучок шаровых молний, которые, как и подобает аномалиям, активизируются по ночам и снуют туда-сюда, поражая электрическим током всё, до чего могут дотянуться. Миллионы снежинок на сверхзвуковой скорости клубами вздымались по повелению взбалмошного ветра, раздававшего хлёсткие пощёчины фасадам
Привычный, но непревзойдённо родной для каждого сердца созерцавшего российский провинциальный декаданс с соответствующими атрибутами.
С детского сада в народ идёт молва о том, что в такие беспокойные ночи стены обволакивает чувство простого человеческого комфорта. Снаружи с особой жестокостью митингует ледяной ветер, а постояльцы стареньких типовых построек в тепле и уюте изучают крутые отвесные берега сладких рек из снов, растопленных заботливой зимой, приносящей с собой ослепительную красоту в наш превратный мир. Но Ася Баренцева была человеком нормальным, в систематическом идиотизме не замеченным. Соответственно, и отношение к пятимесячной зиме у неё было вполне нормальное. Воспринимала Ася зиму ровно с тех же позиций, какими руководствуется и сама зима при непосредственном исполнении своих должностных обязанностей по осуществлению карательной деятельности на планете. А именно – с позиции глубокой ненависти и титанического презрения ко всему живому. Адекватный бартер.
Сны Баренцевой также отличались отборной бесовщиной, однако сейчас ей приснился не очередной эпизод психоделического ситкома с закадровым смехом и лысыми кентаврами, а вполне состоявшееся событие, участие в котором ей не довелось принять только благодаря исключительной удаче и прямому вмешательству в процесс урегулирования самого Господа Бога. Во всяком случае, так ей казалось в тот самый день, когда Сергей Руднев щедро расписал кипу билетов в один конец на себя и на весь экипаж пассажирского лайнера с бортовым номером «Пулково-613». Ирония судьбы заключалась в том, что список экипажа на тот сгинувший рейс оказался неполным, так как в нём не нашлось отметки напротив всего одной фамилии: «Баренцева А.Н.».
Полтора десятка лет назад, когда у всех Асиных одноклассников костью поперёк горла встал вопрос о дальнейших предпочтениях по прожиганию жизни на земле более или менее изощренным способом, она выбрала небо. А последнее, в свою очередь, торжественно возвело женщину в статус «Стюардесса по имени Ася». Положа руку на сердце, термин «стюардесса» для неё стоял в одном ряду с откровенными пошлостями, потому что представителей данной профессии в знающих кругах грамотно величают «бортпроводниками экипажа». Досадно, что в обществе сложился некорректный стереотип о том, что бортпроводники на воздушном судне служат в качестве официантов и громкоговорителей для антуража. На самом деле, именно от знания и решительности этих людей зависят безопасность полёта, порядок в салоне и жизни пассажиров в случае обострения ситуации.
Трудилась Баренцева исправно, но как-то незаметно на фоне остальных коллег по цеху. Сказывалась природная скромность и миловидная детская невинность, бывшими её верными спутницами вместо подружки Любви и подружки Надежды с тех самых пор, сколько та себя помнила. Впрочем, это не мешало ей тайком с ребяческим флёром нежиться в креслах бизнес-класса после каждого рейса, разукрашивая мысли цветастыми вольностями о заоблачной жизни без бед и тревог. Как в далёком детстве на рубеже эпох и больших переделов. С той лишь разницей, что в детстве самым большим страхом для Аси было потерять ключи от дома или редкий в ту пору для замкадной Руси-матушки тамогочи, а теперь она выросла и потеряла себя.