Чтение онлайн

Спасибо тому доброму руководителю полётов, который постановил заправить их самолёт под завязку, чтобы 613-му с лихвой хватило топлива ещё и на обратную дорогу. Конечно, он не сильно обрадуется, узнав, что этот горючий запас будет израсходован не по назначению, но зато экипаж теперь мог провести в зоне ожидания до двух с половиной часов без лишних нервов.

– Не больше часа, ребята. – констатировал второй пилот Якимов, не преставая запрашивать у диспетчера данные о погоде в столице. По правде сказать, никто в кабине тогда не предполагал, куда их заведёт эта лёгкая прогулка.

Тем сильнее отдавался в ушах сокрушительный лязг

надежды, когда постепенно, один за одним с радаров стали пропадать уходившие на запасные аэродромы самолёты, оставившие попытки тягаться со стихией. А командир, словно не замечающий нависшую над самим собой угрозу, как мантру, усиленно продолжал твердить одно единственное слово: «Ждём».

Наконец, пошёл третий час томительного ожидания, и от былой сплочённости в коллективе не осталось ни капли. Смолкли разговоры о любви, планах на жизнь и её архитекторах. Напряжение густело с каждой минутой, и Якимов, не скрывающий негодования по поводу того, что машина под их креслами пылесосом высасывает последние топливные резервы, вступил с командиром в ожесточенную словесную перепалку, настаивая на немедленном уходе подальше от Москвы.

Руднев же к ведению ситуации второго пилота отнесся без энтузиазма и, отмахнувшись, как от назойливой мухи, продолжил стоять на своём, упрекая подопечного в неумении грамотно распределять имеющиеся возможности. Он, как истинный руководитель, любил как можно дольше оттягивать любое решение, которое ему было неприятно, но без которого он все же не мог обойтись. Возникшее бурление походило на старинную забаву русского чиновничества под названием «Решение проблем, которых не существовало ровно до тех пор, пока их не начали решать».

Конечно, командир серьёзно рисковал, но риск этот, по его мнению, был осмысленным. Уйти на запасной, какой бы сложной ситуация не была, – только половина успеха. Основные занозы поджидают на земле, когда значительная часть рабочего времени экипажа будет уже потрачена. А летать больше положенного нельзя. Кроме того, на запасном самолёт никто не ждал – потребовалось бы размещать пассажиров, появилось бы нарушение графика использования самолёта и прочие удовольствия. Руднев не питал никаких иллюзий, поэтому нежелание отправиться в опалу руководства авиакомпании усиливало мотивацию командира совершить посадку именно в аэропорту назначения. Не использовать шанс на повторный заход равнялось преступной халатности, после которой ему не видать командирского кресла, как своих ушей. Тем более что он мог успешно завершить и первый заход, если бы не злосчастная сигнализация.

Парировать Якимову было решительно нечем, но и менять своего мнения он не желал, тщательно скрывая подкативший к сердцу комок отчаяния. Повышенный тон командира непроизвольно толкал на такой же ответный. Бортинженер же, никак поначалу не вмешивающийся в партию настольного тенниса побратимов, где вместо ракеток были испепеляющие взгляды, а вместо мяча – острые фразы, теперь пытался разрядить обстановку шутками, на что и командир, и второй пилот пригвоздили Терехова тяжелыми взглядами к креслу, хоть в чём-то достигнув консенсуса.

– Сядем здесь! И точка! – проголосил Руднев так, что, казалось, никакая звуконепроницаемая дверь кабины не спасёт неискушенные уши дремлющих пассажиров. Затем он впервые за долгое время поднялся на обе свои, только сейчас ощутив всю тяжесть усталости, повисшей на шее чугунной гирей. За всю карьеру ему так и не удалось разгадать, почему

последний перед отпуском полёт всякий раз вместо будничного оборачивался сущим кошмаром с кучей поганых эксцессов, от которых хотелось удавиться.

– Господи, да закончись ты наконец. – вдогонку умоляюще прошептал командир неизвестному адресату, покинув кабину.

Не успела за командиром защелкнуться дверь, как Глеб Якимов принялся сокрушать воздух, выплёскивая закипающую злобу.

– Что сидишь, как на сортире? – риторически сорвался он, обращаясь к бортинженеру, – Все борта ушли. Мы тут одни, как в жопе дырочка! Болтаемся и напрасно сжигаем время. У нас ещё достаточно топлива. Нет же – упёрся. Упрямый баран! Помяни моё слово, Сашка, он нас под монастырь подведёт такими выходками. Оно того не стоит, понимаешь? На самом деле я ума не приложу, чего ради они планируют подобные полеты ночью, когда уже при свете дня известно, что тут дрянь-погода? Зачем они ставят это на ночь?

Гневную тираду прервал вернувшийся Руднев. Едва он успел опуститься в кресло, как на топливомере правового бака загоралась желтая надпись «LAW», сигнализирующая о малом остатке топлива. Через несколько секунд такая же лампочка загорится и на левом баке. Троице впервые в жизни приходилось наблюдать эту самую лампочку в действии, что должно было отправить систему нормального полёта в разнос. Но, как это часто бывает, дорогу постигает идущий, а удача – целует терпеливого.

Казалось бы, ожидаемый Якимовым критический момент постучался в окно, но следом за сработавшими лампочками диспетчер подхода, будто назло выжидавшая апофеоза, только сейчас послала в гарнитуры экипажу манну небесную, обнадеживающе доложив: «Пулково-613, к вашему сведению, метеослужбе не докладывают о сдвиге ветра на полосе».

Чувствуя, как ледяное напряжение, соблазнённое долгожданной возможностью повторного захода, цепями спадает с позвоночника, командир, сложив два и два, повелел готовиться к посадке. А его простецкое лицо с трудом сдерживало улыбку, предвкушая триумфальное шествие по головам скептиков.

Следом экипаж чётко выполнял все полётные процедуры и находился в оптимальном рабочем состоянии, пускай и на пределе этого самого «оптимального».

С включенным автопилотом и автоматом тяги самолёт начинает снижаться, выгрызая себе коридор в чёрном свинцовом московском небе. На тысяча ста метрах вновь началась сильная болтанка, сопровождаемая усилением перегрузки, но лётчики, измотанные тягостным ожиданием перемен, не повели и глазом, молча вжавшись в кресла. На высоте шестьсот метров и удалении двадцать километров от полосы произощёл захват курсового маяка системы ILS: автоматика, как швейцарские часы, начала выводить самолёт на посадочный курс.

До полосы – двенадцать километров. Захватывается глиссадный радиомаяк, теперь автоматика управляет самолётом и по высоте, начиная снижать его точно к полосе.

– Пулково-613, ветер у земли 160 градусов, семь, порывы десять метров в секунду, ВПП-21 левая, посадку разрешаю.

– Принял, Москва-Круг. Ветер у земли 160 градусов, семь, порывы десять метров в секунду, ВПП-21 левая, посадка разрешена, Пулково-613. – продублировал Якимов команду диспетчера и выпустил шасси, еле сдерживая себя от неуёмного девчачьего трепета. На высоте пятьсот тридцать метров командир взял лайнер под ручное управление, сладостно процедив проносящимся внизу первопрестольным кварталам: «Иду на вы».