Чтение онлайн

Я подбежала к нему, обняла его.

Он смутился:

– То не я, - и погладил лежащую рядом собаку.

Цыган лениво поднялся, обнюхал меня, лизнул мою руку и снова лег к ногам хозяина.

Дядя Еремей заговорщически подмигнул мне:

– Узнал. Он друзей сразу распознает.

Я посмотрела на маму и вдруг сказала:

– Мам, а можно мне на сенокос?

– Ты что, дочка, а пасти?

– У-у, Капа, какая хитрая, - насупилась Нюрка.

– И не думай.

– И не думай, - повторила Нюрка.
– Мы,

что ли, опять с мамой вдвоем?

Я помрачнела, мне было обидно.

– Да, - крякнул дядя Еремей.

– Не могу я, Еремей Николаевич, - оправдывалась мама.

– Отпусти. Вишь, как девчонке хочется!

– Да ты что, смеешься?!

– Нет, зачем же. Я замену тебе дам. Получше.

Дядя Еремей наклонился, ласково потрепал лохматую голову Цыгана.

– Вот этой собаке цены нет. Я ее выменял у вередеевского пастуха на стог сена. Он, когда отдавал, плакал.

Дядя Еремей посидел, подумал.

– Ну как, отпустишь?

Мама шутя махнула рукой:

– Сбежит от меня твой пастух.

– Не сбежит. Он у меня умница.

Дядя Еремей встал, подошел к маме, взял ее за руку.

– Цыган, хозяйка.

Собака покорно легла у маминых ног.

– Цыган, пас!

Собака вздрогнула и широкими скачками побежала к стаду. За минуту собрала телят в тесный табун, легла в стороне на бугор. Восхищенная Нюрка кинулась к Цыгану, села возле него, залебезила, крикнула маме:

– Отпусти ее, мам!

Вместо мамы ответил дядя Еремей:

– Поезжай. Я помню, в детстве сенокос для меня был праздником. Тяжелым, но счастливым, светлым праздником.

Я радостно закружилась.

Сенокос. Травяной дурман. Душистые шалаши. Общеколхозный обед. Вечерами костры, игры, шутки, смех. Я еду, Шурка, еду, еду! И сникла. Прильнула к дереву. Из леса на порубку вынырнула высокая, сгорбленная фигура дяди Афанасия. Собака затявкала. Нюрка подбежала к нам.

– Все бродит, сердешный, - проговорила мама.
– Все ищет.

– А чего он ищет, мам?
– прошептала Нюрка и подняла спрашивающие глаза к дяде Еремею.

Я затаила дыхание.

Что он скажет?

Дядя Еремей дружелюбно посмотрел на меня, улыбнулся:

– Кто его знает. С дурака спрос, что с гумна покос.

Достал из кармана папиросу, прикурил, старательно заплевал спичечный огарок, взглянул из-под ладони на солнце, сказал:

– Однако я припозднился.

И ушел.

В воскресенье я готовилась к сенокосу. Мама отпустила меня. Пасти с собакой легко.

Правильно говорил дядя Еремей - Цыган умница. И знает пастушье дело лучше нас троих. Телята боятся его и слушаются, от него не убежишь. Рыжий блудня попробовал - Цыган так надрал ему хвост, что с тех пор он как шелковый, на край табуна не выходит, в середине пасется, а как гавкнет Цыган - вздрагивает.

А Нюрка... Нюрка души не чаяла в Цыгане. Делилась с ним каждым куском хлеба. Мыла его в озере, старым гребнем

расчесывала его длинную шерсть, играла с ним в прятки. И как только не ласкала его!..

Зато в полдень, когда Нюрка, разморенная жарой, утомленная, засыпала под деревом в холодке, Цыган чутко сторожил ее. И даже, как человек, осторожно спугивал с ее лица мух своим шершавым черным носом.

И вообще Цыган в нашей семье стал общим любимцем.

Мишка с Сергунькой в ясли по утрам уходили со слезами - все просились в лес: пасти с Цыганом стадо.

Я сходила к плотнику дяде Степану, получила новые грабли, сухие, легкие.

Погладила свое любимое коричневое в белый горошек платье, надела его. Повязала мамину, она разрешила мне, шелковую косынку. Долго стояла перед зеркалом, прихорашивалась.

А как же? На сенокос все, даже старухи, одеваются по-праздничному нарядно.

Сняла зеркало со стены, поставила на пол... И... лучше бы не снимать. Платье оказалось чуточку коротким. Но это ерунда. Из-под платья торчали угловатые костлявые коленки. И ноги были дочерна загорелые, сухие и твердые. Совсем не девчоночьи ноги. Я попробовала растереть коленки руками. Но разве кости разотрешь. Коленки покраснели и выпирали еще заметнее.

Я повесила зеркало обратно. Посмотрела на свои ноги, ощупала их. Коленки как коленки, у всех такие.

Но я лгала. Обманывала сама себя, успокаивала. Я знала, что ноги не у всех одинаковые.

У дачницы Галки коленки не торчат, у нее на коленках, когда она стоит, ямочки. И ноги белые, мягкие.

И еще беда: чего обуть?

Белые туфли? Их испортишь, исцарапаешь да исколешь о кошеную траву. Ботинки, в которых пасу стадо? Тяжелые они и расползлись после дождя, как лягушки. Стыдно в них.

Полезла на чердак, куда мы забрасывали изношенную обувь. Может, чего подберу.

Пыльно на чердаке. Ботинок, туфель, сандалий и калош - как в магазине. Выбирай. А выбрать нечего. Все засохшие, заскорузлые, растрепанные. Одну туфлю на правую ногу подобрала. Красивую и крепкую. Вторую никак. Облазила весь чердак, нет подходящей. Хоть плачь - нет, и все. Нашла похожую, в самый раз по ноге, но с ремешком и черную, а не красную.

Обулась и захохотала:

– Как скоморох.

А если покрасить? А чем? Сгребла с трубы сажу. Поплевала на туфлю, потерла сажей - красит. А потом облезет. Чернилами? Черными чернилами.

Хорошие туфли получились, почти как новые. Ремешок с левой туфли обстригла.

Прошлась по комнате. Чудесно. Взглянула на часы и обмерла: полдень. Схватила зеленую кофту, грабли, побежала к правлению колхоза. Никого. Уехали.

У крыльца дремала запряженная в рыдван лошадь.

Из-за угла правления вышел Шурка.

– Явилась.
– Повернулся, крикнул: - Ягодники, поехали!

Выпорхнули городские модницы - Алка и Галка, с кузовками. Сели на рыдван, переглянулись, захихикали.