Чтение онлайн

Только взглядом с Шуркой встречаться робела.

Бедовый у Шурки взгляд. А сам он деловой, без работы сидеть не любит. Хлев нашему поросенку смастерил такой, что его не только поросенок - бык не изломает.

Мама не нарадуется и все пытает меня.

– Откуда это у тебя такой ловкач выискался, а? И хлев сколотил, и западню в подпол устроил, и скамейку починил. Что ж ты молчишь? допытывалась мама.

– О нем нельзя говорить. Он все это мастерил украдкой. Он, мам, беглый.

Мама испуганно всплеснула руками и сокрушенно покачала головой.

– Этого нам еще

не хватало.

Но я заметила в маминых глазах смешинку и поняла, что она все знает. Я прижалась к ней.

– Мам, ты не скажешь?

– А я знать ничего не знаю и ведать не ведаю.

– Знаешь, мамочка, знаешь.

– Возьми вон маленькую подушку. Да ключ от сарая дай ему. Не ровен час, дождь пойдет - спрячется.

– Мама...

Я уткнулась лицом ей в грудь.

– Ну, будет, будет.

Мама отстранила меня и заглянула мне в глаза. Тихо, печально улыбнулась.

Колькиным родителям Шурка написал письмо.

"Дядя Рома и тетя Вера, Колька ни в чем не виноватый. Сарай

сгорел из-за меня, Колька говорил мне, чтобы я развел костер

подальше, но я не послушал его.

Мы хотели пекарить картошку. Пока собирали дрова, сарай и

запылал.

Я один виноватый, мне и отвечать положено.

Ш у р к а М а ш и н".

Зойка отнесла письмо и отдала дяде Роме в собственные руки. Но письмо опоздало, Кольку уже выпороли. Мать выпорола, да так, что он, говорят, за обедом и то не присел на лавку. Бедный Колька!

А Шурке сошло. Отсиделся в погребе.

Мать Шуркина изволновалась вся. Всех обспрашивала: не видали ли, не встречали ли Шурку? В соседнее село к своей сестре бегала - искала пропадущего. А он был рядышком, книжки почитывал. И не показался бы, да каникулы кончились.

Растрепал пострашнее волосы, вымазался в саже, сделал грустное-прегрустное лицо и явился.

Мать от радости не знала, куда его и усадить. Баню специально для него протопила: мойся, Шурка-страдалец. И Шурка вымылся. На другой день в школу пришел чистенький, наглаженный, в новом коричневом костюме.

Я тоже пришла в новом платье и в новых белых туфлях. Нарядная. Непривычно. Я чувствовала себя неловко и радостно.

И вообще вся школа после каникул как будто обновилась. И учителя и ученики оделись легко и по-весеннему весело. И уроки в этот день прошли весело. Домашних заданий учителя не спрашивали, и никто ни на кого не обижался.

После занятий в спортивном зале было общее школьное собрание. Директор говорил об успеваемости, напомнил нам, что на улице поют жаворонки, что до конца учебного года осталось полтора месяца и что они самые тяжелые. А под конец объявил, что меня и еще одну девочку, как лучших учениц, педсовет награждает путевкой в пионерский лагерь. Зал захлопал.

А мама, когда я пришла домой и показала ей путевку, не обрадовалась. Я понимаю: ей не хотелось отпускать меня. Трудно ей одной-то.

– Это, мам, ненадолго.

– Знаю, дочка, поезжай.

– Я могу не ехать.

– Можешь...
– Мама помолчала.
– Нет, нет, надо ехать.

– Это еще не скоро, в июне.

– Не скоро, говоришь.
– Мама достала из печки чугунок каши,

поставила его на стол, опустилась на скамью.
– А долго ли? И не заметишь.

Мама права, весной время идет торопко, а работы пропасть. В школе уроков полно. На дом задают помногу. А за двором огород ждет. Копать надо, копать.

А его окинешь взглядом - оторопь берет. Шутка ли: этакую махину земли лопатой переворочать. А куда денешься? Его все равно вместо тебя никто не вскопает.

Нюрка... На нее надежды плохие. Слаба она, мала. Копает, мучается. Но только и есть, что мучается.

Мама... А когда ей? У нее на ферме работы невпроворот. Маленьких телят народилось - не перечесть. А они слабенькие, беспомощные. На длинных ногах, как на ходулях, топают, падают. Смотрят на все удивленными глазами и ничего не понимают. Их приласкать, напоить, накормить надо. А они еще не пьют просто из ведра. Тычутся носами, фыркают. Им палец требуется. Опустишь ладонь в парное молоко, а другой рукой пригнешь туда же его глупую голову. Он почувствует пальцы, обрадуется и сосет их, как соску, пьет молоко. Трудная у мамы работа, хлопотная. И хорошо, ежели ни один не болеет. А заболеют - беда. Мама до поздней ночи с ними. Какой уж тут огород. Тогда не она мне помогает копать, а я ей помогаю ухаживать за телятами. Обе измотаемся так, что и есть не хочется.

А огород стоит.

Копать его все равно надобно. И не просто копать - унавозить. Навоз хоть и рядом - у двора, а его растаскай да раскидай.

А без навоза - ворочай землю за здорово живешь. Лук по пуговице уродится, морковь - хвостики одни, а уж о капусте, об огурцах со свеклой да о помидорах и спрашивать нечего.

Мама говорит: без навоза землю копать - все равно что решетом воду таскать.

Копать. Ох и мучительно копать!

Особенно первое время. Все тело будто палками избито. Дотронуться страшно. На лопату глядеть противно. А ее брать надо и снова копать.

Копать и боронить. Копать и боронить.

Руки на ладонях задубеют - что твоя подошва на туфлях. Черенок у лопаты отгладишь - блестит как ноготь, а сама лопата - чистое зеркало. Руки еле ворочаются, ноги гудят, плечи как пудовые гири. Спина онемеет еле разогнешься. Губы пересохнут - шуршат.

Отдохнуть бы, поспать. Время поджимает, сажать пора.

Вечер. Спасительный вечер. Кажется, упала бы на постель, вытянула ноги, не вставала бы.

Ужин. На бугре заиграла гармонь. Шурка... Нет, не пойду сегодня. А сама волнуюсь, торопливо допиваю молоко, вылезаю из-за стола, стыдливо поглядываю на маму, мельком заглядываю в зеркало и на постель. Постель манит.

– Устала. Куда ты?

А гармонь зовет, зовет.

– Я недолго, мам.

Мама молчит. Мама вспоминает свою юность.

– Я не запрусь. Придешь - не стучись.

– Хорошо, мам.

Белые туфли. Нарядное платье.

Давно знакомые веселые и грустные частушки.

Я старалась петь громче всех. Я пела для Шурки. Я хотела, чтобы он меня услышал.

Но подруги мои тоже не молчали, тоже старались перекричать одна другую, и голос мой, как дождевая капля в луже, растворялся в общем визгливом переполохе.