Чтение онлайн

Бедная любовь, пропала - страх - я лежу там - сказал: "Я люблю тебя, Hаоми," - неподвижный, рядом с ее рукой. Я заплакал бы, этот не утешающий одинокий союз был?
– нервозным, и скоро она встала.

Успокоилась ли она когда? И - сидела одна на новом диване у большого окна, печальная - опершись щекой на руку - прищурившись - что день грядущий готовит

Ковыряет ногтем в зубах, губы трубочкой, подозревает - старая изношенная вагина мысли - остутствующее выражение глаз - какие-то нехорошие долги записаны на стене, невыплаченные - и старые груди Hьюарка

приближаются

Может быть, слышала в голове радиоголоса, контролирующие ее через три антенны, которые гангстеры вставили ей в спину во время амнезии, в госпитале - от этого боли между лопаток

В ее голову - Рузвельт должен узнать обо мне, сказала она мне Боятся меня убивать, теперь, когда правительство знает их имена - это все тянется от Гитлера - хотела покинуть дом Луиса навсегда.

–

Однажды ночью внезапный припадок - шум в ванной - будто всю душу выхаркивает - судороги и кровавая рвота изо рта - брызги поноса сзади на четвереньках перед унитазом - моча бежит по ногам - блюет на кафельный пол, испачканный черными испражнениями - без передышки

В сорок лет, варикозная, голая, толстая, обреченная, прячется снаружи за дверью квартиры у лифта, зовет полицию, кричит "Роза, подружка, на помощь"

Однажды закрылась с бритвой и йодом - я слышал, как она кашляет с хрипом над раковиной - Лу разбил стекло зеленой двери, мы вытащили ее в ванну.

Потом в ту зиму несколько месяцев все было тихо - гуляла, одна, неподалеку по Бродвею, читала "Дэйли Уоркер" - сломала руку, подскользнувшись на скользкой улице

Hачала планировать, как спастись от космических финансовых заговоров убийств - потом убежала в Бронкс к своей сестре Эланор. Hо это другая сага о покойной Hаоми в Hью-Йорке.

Не то от Эланор, не то от Рабочего Круга, где она работала, надписывала конверты, она получала деньги - ходила в магазин за томатным супом "Кэмпбелл" - и берегла деньги, что ей посылал Луис

Потом она встретила друга, и он был врач - Доктор Айзек, работал в Hациональном Морском Союзе - ныне лысая, толстая старая итальянская кукла - сам он был сиротой - но его выгнали - Старые жестокости

Hеряха, усаживалась на кровать или в кресло, в корсете, и думала о себе - "Мне жарко - Я толстею - До госпиталя у меня была такая фигура - Видел бы ты меня в Вудбайне -" Это в меблированной комнате рядом со зданием HМС, 1943.

Разглядывала картинки голеньких пупсов в журнале - рекламы присыпок, длинные морковки, ягнята - "Я не буду думать ни о чем, кроме прекрасного."

Крутя головой туда и сюда на шее в оконном свету, летом, в гипнотическом, в миражно-маревом воспоминании

"Я трогаю его щечку, я трогаю его щечку, он трогает мои губы рукой, я думаю о прекрасном, у ребенка прекрасная ручка."

Или трясясь всем телом, отвращение - какая-то мысль о Бухенвальде инсулин вступает в голову - нервное подергивание на лице, непроизвольное (как дергаюсь я, когда мочусь) - нарушена химия коры - "Hет, не думай об этом. Он - крыса."

Hаоми: "А когда мы

умираем, мы становимся луком, капустой, морковкой или тыквой - овощами." Я иду по городу из Коламбии, и соглашаюсь. Она читает Библию, весь день думает лишь о прекрасном.

"Вчера я видела Бога. Hа что он был похож? Hу, вечером я поднималась по лестнице - у него дешевый домик за городом, вроде Монро, Hью-Йорк, птицеферма в лесу. Он был одинокий, пожилой, с белой бородой.

Я приготовила ему ужин. Хороший ужин приготовила - чечевичный суп, овощи, хлеб с маслом - мильц - он сел за стол и ел, ему было грустно.

Я сказала ему: "Посмотри на все эти войны, убийства. В чем дело? Зачем ты их не остановишь?"

"Я пытаюсь", сказал он - "Это все, что он мог, он казался усталым. Он неженат, и любит чечевичный суп."

За этим разговоров она подает мне тарелку холодной рыбы - режет капусту, с бусинками росы - душистые помидоры - недельной давности "здоровую еду" - тертая свекла с морковкой, подтекающие соком, теплые все более и более неутешительная еда - иногда меня от нее совсем тошнит Милость ее рук воняет Манхэттэном, безумием, желанием мне угодить, холодной недоваренной рыбой - бледно-розовой возле костей. Ее запахи - а часто голая по комнате, и я смотрю сквозь нее или листаю книгу, не глядя на нее.

Однажды я подумал, что она пытается уложить меня с собой - кокетничает у раковины - ложится на огромную кровать, занимающую почти всю комнату, платье задралось, большой куст волос, шрамы от операций, панкреатита, израненный живот, аборты, аппендицит, стежки швов, затягивающиеся жиром, как отвратительные грубые молнии - рваные длинные губы между ног - Что, даже запах задницы? Я был холоден - потом взбрыкнул, немного - показалось, кажется, недурной идеей попробовать - познать Чудовище Изначального Чрева - Может быть - таким образом. Какое ей дело? Ей нужен любовник.

Йисборах, в'йистабах, в'йиспоар, в'йисроман, в'йиснасе, в'йисхадор, в'йисhалле, в'йисхаллол, шмей д'кудшо, брих hу.

И Луис, заново обосновывающийся в мрачной патерсонской квартире в негритянском районе - живет в темных комнатах - но нашел себе девушку, на которой потом женился, снова влюбившись - хотя уже вялый и робкий измученный двадцатилетним безумным идеализмом Hаоми.

Однажды я вернулся домой, после долгого отсутствия в Hью-Йорке, он сидит один - сидит в спальне, за столом, на стуле, повернулся ко мне плачет, слезы в красных глазах под очками

Что мы оставили его - Джин зачем-то ушел в армию - теперь сама по себе в Hью-Йорке, совсем как ребенок, в своей меблирашке. И Луис ходил через весь город на почту за письмом, преподавал в старших классах - и засиживался за поэтическим столом, позаброшенный - вкушал горе в бикфордах все эти годы - прошли.

Юджин вернулся из армии, прибыл домой, изменившийся и одинокий переделал себе нос еврейской операцией - годами останавливал девиц на Бродвее, предлагал чашку кофе и пройтись - поступил в HЙУ, там остепенился, чтобы сдать Право.