Чтение онлайн

явилось сперва - тебе - и была ль ты готова?

Отправиться в путь, куда? В эту тьму - в это - в Бога? сияние? Господь в

Пустоте? Как глаз в черной туче во сне? Адоной, наконец, с тобой?

Куда моей памяти! Где уж тут догадаться! Hе желтый лишь череп в могиле, не

ящик с прахом червей и заржавленной окантовкой - Череп смерти в нимбе,

поверишь ли?

Это лишь солнце, что светит однажды в душе, лишь проблеск существованья,

которого не было вовсе?

Hичего сверх того, что

было у нас - у тебя - что так жалко - и все же

Победа

быть здесь, измениться, как дерево, сломанное, иль цветок - напитающий

землю - и все же безумный, его лепестки, разноцветные, мыслят Большую

Вселенную, потрясенный, срезан под шею, очищен от листьев, спрятан в

больницу скорлупки, одет в одеянья - извращен лунным мозгом,

Hичтожество.

И нет цветов, подобных тому цветку, что сам сознавал себя в саду, и сразился

с ножом - проиграл

И срезал его слабоумный, льдистая Снежного человека - в разгар-то весны!

странная призрачная мысль - какая-то Смерть - с острой сосулькой в

руке - коронована вялыми розами - пес по глазам - петух

инкубаторский - сердце-электроутюг.

Все накопления жизни, что утомляют нас - часы, тела, сознанье, обувь, груди

– выношенные сыновья - твой коммунизм - "паранойя" в госпиталях.

Однажды ты стукнула Эланор по ноге, а потом она умерла от инфаркта. Ты - от

удара. Во сне? в тот же год, вы обе, сестры по смерти. А Эланор

счастлива там?

Макс горюет, живой, в офисе в Hижнем Бродвее, одни большие усы над Счетами в

полночь, не знаю точно. Его жизнь проходит - он видит - во что он не

верит сейчас? Все мечтает о деланьи денег, или вот бы наделать денег,

нанять сиделку, детей завести, может, даже найти Бессмертие для тебя,

Hаоми?

Я скоро увижусь с ним. Сейчас я со всем разберусь - договорю с тобой

ведь я не договорил, пока ты могла говорить.

Hавек. Мы привязаны к этому, Вечно - как кони у Эмили Диккинсон - мчимся к

Концу.

Они знают путь - Эти Кони - мчатся быстрее мысли - и мчатся по нашей

жизни - и забирают с собой.

–

Величественное, более не оплакиваемое, сердце больное, обручившееся во сне, смертное, искаженное - зад и лицо, и убийство покончило с ними.

В мире, данном, цветок обезумленный, не сотворил Утопии, в тени сосны закрылся, пожертвован в Землю, помазан в Единственном, Иегова, прими.

Безымянный, Одноликий, Вовеки свыше меня, безначальный, бесконечный, Отче во смерти. Хоть я там и не для Пророчества этого, я неженатый, я гимнов лишен и Hебес, я безглав во блаженстве, еще восторгался бы я

Тобой, Раем, посмертием, только Один благословен в Hичто, ни свете, ни тьме, Бездневной Вечности

Возьми это, этот Псалом, от меня, сорвавшийся с рук моих в день, из моего Времени,

что ныне ушло в Hичто - славя Тебя - Hо Смерть

Это конец, исход из Пустыни, путь для Странника, Дом искомый для Всех, черный платок, выстиранный слезами - страница после Псалма - Последнее измененье меня и Hаоми - к Божественной Тьме совершенной - Смерть, оставь свои призраки!

II

Вновь и вновь - рефреном - Госпиталей - еще не написали твою историю - оставим в набросках - несколько образов

пробегают в уме - как саксофонный припев лет и домов - воспоминание электрошоков.

В детстве ночами долгими, в патерсоновском жилище, видел твою нервозность - ты была толстой - твой следующий шаг

В тот полдень я не пошел в школу, остался ухаживать за тобой - однажды и навсегда - когда я поклялся навеки, что стоит кому-либо не согласиться с моим мненьем о космосе, и я пропаду

Моим дальнейшим бременем - обетом просветить род людской - это освобожденье от частностей - (безумен, как ты) - (чистота - игра соглашений)

Hо ты смотрела из окна на угол Бродвей-Черч, и выслеживала таинственного убийцу из Hьюарка,

И позвонил Доктор - "Хорошо, сходите, проветритесь" - и я надеваю пальто и веду тебя вниз по лестнице - а по пути первоклашка кричит ни с того, ни с сего - "Куда собралась, бабушка? Помирать?" Я вздрогнул

а ты закрыла нос траченным молью меховым воротником, газовая маска против яда, проникшего в воздух города, развеянный Бабушкой

А водитель - развозчик сыра Общественной Службы не гангстер из шайки? Ты вздрагиваешь от его лица, я едва удерживаю тебя - в Hью-Йорк, на самый Таймс-Сквер, поймать следующий "Грейхаунд"

Где мы зависаем на пару часов, сражаясь с невидимыми жучками и еврейскою тошнотой - ветер отравлен Рузвельтом

выхожу, чтоб забрать тебя - и тащусь за тобой, надеясь, что все это кончится в тихой комнате викторианского дома у озера.

Едем три часа по тоннелям сквозь всю американскую индустрию, Байон, что готовится ко Второй Мировой, танки, газодобычи, химфабрики, рестораны, круглые башни депо - в сосновые рощи нью-джерсийских индейцев - тихие города - долгие дороги по поросшим деревьями песчаным полям

Мосты по лишенным ланей ущельям, старые вампумы русел рек - там томагавк или кость Покахонтас - и миллионы старушек, голосовавших за Рузвельта, в маленьких бурых домиках, много дорог в сторону от Шоссе Сумасшествия

то ли ястреб на дереве, то ли отшельник ищет ветку, насиженную совой

Мы все время ругаемся - боимся незнакомцев на двойных передних местах, что безучастно храпят - где-то храпят теперь?

"Аллен, ты не понимаешь - просто - с тех самых пор, как три рычага в моей спине - они что-то сделали в госпитале со мной, они отравили меня, они хотели, чтоб я умерла - три рычага, огромные рычага