Чтение онлайн

Галанин осторожно обошел лужи воды, прошел в столовую, сел на диван и закурил. Все было так неожиданно и странно, что казалось неправдоподобным. Теперь только он понял, что хотела ему сказать Шурка, когда он ее поздравлял после венчания: «Я нашла ее! она согласна с радостью! вы будете довольны новой домоработни-цей, Это красавица в вашем вкусе и умеет варить суп чудесно, лучше меня, вот увидите!» Славная Шурка! Но что же это получается? Разве возможно им двоим быть вместе? Именно теперь, когда он отказался от личного счастья и собирался уезжать? Это было невероятно, невозможно и ненужно. И все его существо, тем не менее стремилось к этому невероятному и ненужному! Потому, что он ясно отдавал себе отчет в том, что он ее любит и всегда любил и, главное, что она его тоже любила. Он видел это в больших серо-зелёных, сияющих радостью и счастьем глазах когда смотрел на нее, растрепанную в высоко подоткнутой юбке, показывающей круглые розовые колени. Чтобы успокоиться, не вырвать

из ее рук эту дурацкую тряпку, не взять ее на руки, нужно было думать о чем-нибудь другом, но не мог. Слушал плеск воды, шорох тряпки и босых ног в соседней комнате, казалось видел ее, а потом услышал, как где-то за стеной начал разговаривать сверчок, сначала тихо неуверенно, потом громче настойчивей. Самец звал свою самку, как тогда, давным-давно, когда он спал в кресле в горсовете. И он тоже, всеми силами своей души звал свою подругу и, как будто, в ответ своему зову, услышал веселый и довольный голос Веры: «Кончила! Я сейчас только помою ноги и руки b приду к вам, Алексей Сергеевич! Вы, наверное голодный? У меня нет ничего особенного, холодная закуска и пирожки. Дала Шура. Самовар сейчас закипит, будете пить чай!»

Она сидела с ним рядом на диване и пила чай. Галанин уговорил: «Садитесь Верочка, рядом со мной. Какая вы домоработница! Мы с вами друзья. Помните наш уговор? Вспомнила и села на другой конец дивана, потом пересела ближе, в конце концов так было удобней, она могла лучше его видеть и не позволить ему под предлогом дружбы отвлечь ее от самого главного, нужно было побороть свою гордость и застенчивость и сказать то, что она решила ему сказать, после его бегства с ее помолвки, начала издалека: «Я хотела вас давно поблагодарить за ваш подарок, но только напрасно вы все это купили. Я отказала Ване! Я его никогда не любила, а, оказывается, только жалела! Я ему никогда ничего не позволила! И, если тогда позволила себя поцеловать, то только потому, что была на вас сердита, а вы ничего не поняли и уехали с вашим Аверьяном! Я хочу с вами посоветоваться.» Она прислушалась к разговору сверчка, который заливался за стеной и улыбнулась светло по детски. «А вы помните, как вы мне тогда о нем рассказывали, а я не знала как сверчок по-немецки. Вы помните?» — «Помню, Верочка, Вы еще тогда меня назвали по-русски старым ослом!» — «Помню! Но это была неправда! Я этого не думала! Я на вас злилась, потому что думала, что вы наш враг. Я ошибалась. Вы герой! Я теперь все ясно вижу. Вы дурили нас всех целый год. Весь город и район обманули и меня тоже. Простите меня, я не знала, теперь знаю! слишком поздно… да… слишком поздно!»

Она смущалась и путалась, ей мешал сверчок за стеной со своей любовной трелью, а ей нужно было говорить спокойно и рассудительно, без его помощи, потому что помогать ей он не собирался. Обрадовалась приходу Аверьяна, который одним своим косым видом ее ободрил, успокоил: «Господин комендант, вы хотели завтра ехать в Парики и вот не знаю как решить когда запрягать, утром или вечером?»

Галанин подумал немного: «Вы спросите Веру Кузьминичну. Когда ей удобней?» — «Рано утром, я обещала быть у Вари пораньше, можно?» — «Конечно, значит вы слышали, Аверьян? Утром к семи часам! Возьмите с собой то, что хотели взять тогда, когда бежали от нее к Столетову». — «Значит одна и две! Одну бутылку для нас водки и две наливочки для девушек… я побежал!» Заковылял на крыльцо, радостно размышлял: «Вера сидит рядом на диване. Что будет? Что это будет? Город ахнет, когда узнает!» — запел под нос:

«Я другой такой страны не знаю, Где так счастлив был бы человек!»

После ухода Аверьяна надо было снова собраться с мыслями, он ее отвлек от самого важного, говорил о каких-то Париках, заставил ее решить туда с ним поехать, с его водкой и наливкой! Варя ее вовсе не звала, она жила сейчас в городе и Галанин это прекрасно знал. И вот теперь она потеряла нить мыслей. Эту нить помог ей найти сверчок, который отдохнув принялся кричать особенно громко и настойчиво, вспомнила и смотря прямо в глаза Галанину, которые были так близко, что она боялась в них утонуть, продолжала: «Я не любила Ваню и рада, что он совсем уехал, сама просила за него Кирша. Хотя он поступил по-моему нехорошо, он дал вам слово и его не сдержал! Но все-таки я рада, потому что… потому что я давно заметила, что я люблю другого человека! И это ужасно! Я вижу, что между нами пропасть. Он не должен меня любить и он всегда надо мной издевался, он носит немецкую форму, собирается уезжать навсегда отсюда, снова воевать против русских бойцов! И это меня страшно мучает! Я все время боролась с этим безумием, а теперь вижу, что напрасно! Я не могу больше жить без него! Помогите мне! скажите, что я должна делать, чтобы спастись?»

Со страхом и стыдом смотрела в темные глаза и слушала его такой ласковый голос: «Вера, мне кажется, что я знаю, о ком вы говорите. Не о мне ли?» Его самоуверенность все-таки была оскорбительна, она ее возмутила. Как он смел так с ней говорить? Он слишком много о себе

думал, нужно пока не поздно его разубедить. Но не могла лгать, должна была дойти до конца в своем унижении: «Да. Вы! Тысячу раз вы!» и смотря почти с ненавистью на его улыбающиеся губы, добавила с вызовом: «Поцелуйте меня! Поцелуйте меня, прямо смотря мне в глаза! Потому что, если вы думали, что я не заметила, как вы меня поцеловали в Озерном, когда я спала, вы жестоко ошибаетесь! Я это прекрасно заметила и вам ответила! Вот!»

Не могла до конца насладиться своей местью, закрыла глаза, почувствовав его рот на своих дрожащих от негодования губах. Домой в эту ночь она не вернулась.

Была Вера счастлива, как только может быть счастлива молодая нетронутая девушка, полюбившая в первый раз здоровой большой любовью, и это счастье смешалось с никогда раньше неиспытанным божественным наслаждением, когда она увидела над собой горящие глаза и обняла любимого мужчину… А потом жила как в тумане все время до отъезда Галанина. О том, что он должен был скоро уехать знала, соглашаясь перед Богом быть его женой, и все время когда была с ним, старалась об этом не думать! Была похожа на пьяницу, заглушая страх перед неизбежным похмельем еще большим опьянением. Пила не отрываясь из кубка, который щедро и непрерывно наполнял ее любовник, смотрела на него затаив дыханье, широко открыв глаза, радовалась его безумию и сама безумствовала. Милый мой! желанный!

Очнулась, пришла в себя в серый дождливый день. Галанин уехал на Комарово чтобы там присоединиться к колонне полковника Розена. Она сидела в своей маленькой девичей спальне и рассеянно слушала тетю Маню, которая ее утешала «Ничего, Веруся, не горюй! Вернется он! Чует мое сердце, что вернется! К зиме видать, война кончится и вы поженитесь, если вы окончательно с ним порешили. Я перечить вам не буду, он все-таки не плохой человек и тебя любит. Староват немного, не буду, не буду! Вернется он и Аверьян тоже говорит, чудно, плачет косой!» Ее сердце говорило правду. Галанин на самом деле вернулся. Но лучше было бы, если бы он никогда не возвращался!

«Эх, дороги, да туманы

Холода, тревоги..

Да степной бурьян!…»

Первый страшный удар, положивший начало бесконечной веренице несчастий, был нанесен Галанину в начале осени, когда все казалось хорошо и ясно на военном горизонте… Был сентябрьский день, теплый и синий на фоне кавказских предгорий. Галанин обедал в офицерском собрании дивизии, когда где то недалеко на улице разорвалась бомба, брошенная советским самолетом… Они пролетали над городом редко, больше ночами и их бомбежка была всегда нелепа и неудачна: несколько разрушенных домов… несколько убитых и искалеченных русских жителей, иногда немецких солдат… и опять тихо и сонно долгое время… до следующего очередного налета… на эти бомбежки давно перестали обращать внимание и немцы и русские… так и на этот раз… Галанин отпил из стакана молодое кислое кавказское вино, рассеянно прислушиваясь к редким выстрелам зениток, внезапно вздрогнул.

За окном во дворе какой то возбужденный и, как будто, радостный голос докладывал: «прямое попадание в автомобиль; я ехал сзади на мотоциклете и ясно видел… эти свиньи, как будто, прямо в него целили… убит наповал… прямое попадание… этот бедный полковник фон Розен!»

Галанин бросился во двор, где у крыльца продолжал объяснять какой то незнакомый унтер офицер. Не дослушав его рассказа бежал по улице туда, где были обломки машины Розена, стояли и бестолково суетились немецкие солдаты и офицеры… растолкав их, опустился на колени около тела своего друга: да, солдат был прав! Это было прямое попадание в плечо! Вся левая половина туловища исчезла, но голова осталась и лицо Эмиля было спокойно и, как будто, удивлено, за моноклем, тщательно вдетым в глазную орбиту, тускло блестел зрачок мертвого глаза и рот улыбался, показывая золотые пломбы зубов… Он был мертв… погиб глупо, нелепо накануне отъезда домой! В долгожданный отпуск!

Галанин встал, тупо смотрел, как его понесли на носилках по улице мимо любопытных прохожих, посмотрел наверх откуда пришла смерть: небо было синее, солнце грело, совсем не было похоже на осень и на войну, а между тем Розен умер, его автомобиль был разбит вдребезги, на кровавой мостовой валялась его фуражка, испачканная в кровавой пыли и на коленях была та же кровавая грязь, которую он напрасно старался отмыть рукой намоченной в луже воды, набежавшей из разбитого радиатора…

За этим первый ударом нужно было ждать и других неприятностей и Галанин написал Вере длинное письмо, посвященное своему другу, письмо, которое закончил неожиданно для самого себя, грустно и тревожно: «Да, Вера, Розен погиб и похоронен… и, когда его закапывали на площади этого тихого города, мне казалось, что закапывали в узкую, глубокую яму частицу меня… будто я потерял не только моего единственного друга, но, мой талисман! Мне показалось, что с его смертью кончилась полоса моих удач и мне, вдруг, стало страшно за будущее, за наше будущее, как будто, я стал совсем одинок среди чужих людей! Не правда ли глупо? Сам знаю! Но это малодушие пойми и прости! Мне страшно тяжело!»